Александр Дюма автор 19-го века

Александр Дюма, 19 века автор организаторам swashbuckling нитей, в том числе три Мускетеерс, будет предоставлено высшим национальным дань завтра, когда его останки являются interred рядом других французских героев в Пантеон в Париже.
Тело писателя, который родился ровно 200 лет назад, было эксгумировано в начале этой недели в его доме в Виллер - Cotterets, и оно передается в помпой в сенат на пороге завтрашнего дня службы.
Президент Жак Ширак председательствовать на церемонии, в ходе которой Дюма будет осуществляться в национальных мавзолей с сопровождающей четырех musketeers. В бархатный drape за гроб будет записаться с Мускетир лозунг: "Все за одного и один за всех".
Участники накладки на улице будет читать отрывки из своих произведений, и общественность настоятельно осуществлять один из его книг. В внуком Гаити рабами, Дюма производства более чем 250 работ, в том числе пьес, романов, политических листовок и одной кулинарной.
Несмотря на свою популярность он был до недавнего disdained на создание литературных, и его возвышения - знак изменения ценностей.
Из-за своего цвета -- при его жизни он был по кличке "в мулаты" -- он все чаще рассматривается в качестве образца черного эмансипации, а доступность популярных его приключениями истории более не рассматривается как признак слабости.
"В своей жизни он никогда не признается в качестве одного из greats", - сказал историк Ален Деко, который будет подавать eulogy в Пантеон.
"Было согласился он с удовольствием, как писатель, но была проблема: он был образом слишком многих людей".
"Все за одного и один за всех ... это мощная фраза", - сказал Жан Шарль де Кастельбаенц, который разработал костюм и декора.
"Это единственное, что дает повод для размышлений сегодня в мире, в котором диски нам индивидуализм и эгоизм. Это идея о том, что имеет реальный смысл".

Источник: http://www.cwo.com/~lucumi/dumas.html

Тем временем:

... Такие длинные у него выросли угли, что когда вниз посмотрит, так и глаза закрывают, а лапами он часто что нибудь задевает и сам кувыркается. Сегодня был такой случай: поднимался он по каменной лестнице из подвала, зацепил своей лапиной полкирпича, и тот покатился вниз, считая ступеньки. Ромушка этому очень удивился и стоял наверху, спустив уши на глаза. Долго он смотрел вниз, повертывая голову то на один бок, то на другой, чтобы ухо отклонилось от глаза и можно было смотреть. – Вот штука то, Роман Василич, – сказал я, – кирпич то вроде как живой, ведь скачет! Рома поглядел на меня умно. – Не очень то заглядывайся на меня, – сказал я, – не считай галок, а то он соберется с духом, да вверх поскачет, да тебе даст прямо в нос. Рома перевел глаза. Ему, наверное, очень хотелось побежать и проверить, отчего это мертвый кирпич вдруг ожил и покатился. Но спуститься туда было очень опасно: что если там кирпич схватит его и утянет вниз навсегда в темный подвал? – Что же делать то, – спросил я, – разве удрать? Рома взглянул на меня только на одно мгновение, и я хорошо его понял, он хотел мне сказать. – Я и сам подумываю, как бы удрать, а ну как я повернусь, а он меня схватит за прутик? Нет, и это оказывается невозможным, и так Рома долго стоял, и это была его первая стойка по мертвому кирпичу, как большие собаки постоянно делают, когда носом почуют в траве живую дичь. Чем дольше стоял Ромка, тем ему становилось опасней и страшней: по собачьим чувствам выходит так, что чем мертвее затаится враг, тем ужаснее будет, когда он вдруг оживет и прыгнет. – Перестою, – твердит про себя Ромка. И чудится ему, будто кирпич шепчет: – Перележу. Но кирпичу можно хоть и сто лет лежать, а живому песику трудно, устал и дрожит. Я спрашиваю: – Что же делать то, Роман Василич? Рома ответил по своему: – Разве брехнуть? – Вали, – говорю, – лай! Ромка брехнул и отпрыгнул. Верно со страху ему показалось, будто он разбудил кирпич и тот чуть чуть шевельнулся. Стоит, смотрит издали, – нет, не вылезает кирпич. Тихонечко подкрадывается, глядит осторожно вниз: лежит. – Разве еще раз брехнуть? Брехнул и отпрыгнул. Тогда на лай прибежала Кэт, Ромина мать, впилась глазами в то место, куда лаял сын, и медленно, с лесенки на лесенку стала спускаться...

Пришвин Михаил Михайлович
«Первая стойка»