- Не любите? - Нет, люблю. - Не любите? - но истерзан, Но выпит, но изведен. (Орлом озирая местность): -Помилуйте, это - дом? - Дом в сердце моем. - Словесность! Любовь, это плоть и кровь...
>ужасов чуть ли не полстолетия не как русская, а как весьма приверженная своему очагу цивилизованная немецкая дама, чей домашний уклад отнюдь не так сильно отличался от домаш..
Да! 1966 x x x Вот и настал этот час опять, И я опять в надежде, Но... можешь ты - как знать!..
In a splendid chamber of the Palais Royal, formerly styled
the Palais Cardinal, a man was sitting in deep reverie, his
head supported on his hands, leaning over a gilt and inlaid
table which was covered with letters and papers. Behind this
figure glowed a vast fireplace alive with leaping flames;
great logs of oak blazed and crackled on the polished brass
andirons whose flicker shone upon the superb habiliments of
the lonely tenant of the room, which was illumined grandly
by twin candelabra rich with wax-lights.
Any one who happened at that moment to contemplate that red
simar — the gorgeous robe of office — and the rich lace,
or who gazed on that pale brow, bent in anxious meditation,
might, in the solitude of that apartment, combined with the
silence of the ante-chambers and the measured paces of the
guards upon the landing-place, have fancied that the shade
of Cardinal Richelieu lingered still in his accustomed
haunt.
It was, alas! the ghost of former greatness. France
enfeebled, the authority of her sovereign contemned, her
nobles returning to their former turbulence and insolence,
her enemies within her frontiers — all proved the great
Richelieu no longer in existence.
In truth, that the red simar which occupied the wonted place
was his no longer, was still more strikingly obvious from
the isolation which seemed, as we have observed, more
appropriate to a phantom than a living creature — from the
corridors deserted by courtiers, and courts crowded with
guards — from that spirit of bitter ridicule, which,
arising from the streets below, penetrated through the very
casements of the room, which resounded with the murmurs of a
whole city leagued against the minister; as well as from the
distant and incessant sounds of guns firing — let off,
happily, without other end or aim, except to show to the
guards, the Swiss troops and the military who surrounded the
Palais Royal, that the people were possessed of arms.
The shade of Richelieu was Mazarin. Now Mazarin was alone
and defenceless, as he well knew.
"Foreigner!" he ejaculated, "Italian! that is their mean yet
mighty byword of reproach — the watchword with which they
assassinated, hanged, and made away with Concini; and if I
gave them their way they would assassinate, hang, and make
away with me in the same manner, although they have nothing
to complain of except a tax or two now and then. Idiots!
ignorant of their real enemies, they do not perceive that it
is not the Italian who speaks French badly, but those who
can say fine things to them in the purest Parisian accent,
who are their real foes.
... А потом строить. Там, верное дело, месяц погреться негде будет -- ни конурки. И костра не разведешь -- чем топить? Вкалывай на совесть -- одно спасение. Бригадир озабочен, уладить идет. Какую-нибудь другую бригаду, нерасторопную, заместо себя туда толкануть. Конечно, с пустыми руками не договоришься. Полкило сала старшему нарядчику понести. А то и килограмм. Испыток не убыток, не попробовать ли в санчасти косануть, от работы на денек освободиться? Ну прямо все тело разнимает. И еще -- кто из надзирателей сегодня дежурит? Дежурит -- вспомнил: Полтора Ивана, худой да долгий сержант черноокий. Первый раз глянешь -- прямо страшно, а узнали его -- из всех дежурняков покладистей: ни в карцер не сажает, ни к начальнику режима не таскает. Так что полежать можно, аж пока в столовую девятый барак. Вагонка затряслась и закачалась. Вставали сразу двое: наверху -- сосед Шухова баптист Алешка, а внизу -- Буйновский, капитан второго ранга бывший, кавторанг. Старики дневальные, вынеся обе параши, забранились, кому идти за кипятком. Бранились привязчиво, как бабы. Электросварщик из 20-й бригады рявкнул: -- Эй, фитили'! -- и запустил в них валенком. -- Помирю! Валенок глухо стукнулся об столб. Замолчали. В соседней бригаде чуть буркотел помбригадир: -- Василь Федорыч! В продстоле передернули, гады: было девятисоток четыре, а стало три только. Кому ж недодать? Он тихо это сказал, но уж, конечно, вся та бригада слышала и затаилась: от кого-то вечером кусочек отрежут. А Шухов лежал и лежал на спрессовавшихся опилках своего матрасика. Хотя бы уж одна сторона брала -- или забило бы в ознобе, или ломота прошла. А то ни то ни сЈ. Пока баптист шептал молитвы, с ветерка вернулся Буйновский и объявил никому, но как бы злорадно: -- Ну, держись, краснофлотцы! Тридцать градусов верных! И Шухов решился -- идти в санчасть. И тут же чья-то имеющая власть рука сдернула с него телогрейку и одеяло...
