..) "Есть лучше и хуже меня..." "Шлейф, забрызганный звездами..." Русь ("Ты и во сне необычайна...") Сын и мать ("Сын осеняется крестом...") "Нет имени тебе, мой дальний...
А сверху сеет и сеет, и стынут кости. Да разве я мог бы поверить, что в середине серенького кислого сентября человек может мерзнуть в поле, как в лютую зиму?! Ан, оказывается, может...
Вот вы слушайте, а я буду считать на лапах. Тут я и мой Повелитель хозяин. Слипперс и его Повелительница хозяйка. Свои лапы я уже все сосчитал. Но тут есть ещё экон..
Towards the middle of the month of May, in the year 1660, at nine o'clock in the morning, when the sun, already high in the heavens, was fast absorbing the dew from the ramparts of the castle of Blois a little cavalcade, composed of three men and two pages, re-entered the city by the bridge, without producing any other effect upon the passengers of the quay beyond a first movement of the hand to the head, as a salute, and a second movement of the tongue to express, in the purest French then spoken in France: "There is Monsieur returning from hunting." And that was all.
Whilst, however, the horses were climbing the steep acclivity which leads from the river to the castle, several shop-boys approached the last horse, from whose saddle-bow a number of birds were suspended by the beak.
On seeing this, the inquisitive youths manifested with rustic freedom their contempt for such paltry sport, and, after a dissertation among themselves upon the disadvantages of hawking, they returned to their occupations; one only of the curious party, a stout, stubby, cheerful lad, having demanded how it was that Monsieur, who, from his great revenues, had it in his power to amuse himself so much better, could be satisfied with such mean diversions.
"Do you not know," one of the standers-by replied, "that Monsieur's principal amusement is to weary himself?"
The light-hearted boy shrugged his shoulders with a gesture which said as clear as day: "In that case I would rather be plain Jack than a prince." And all resumed their labors.
In the meanwhile, Monsieur continued his route with an air at once so melancholy and so majestic, that he certainly would have attracted the attention of spectators, if spectators there had been; but the good citizens of Blois could not pardon Monsieur for having chosen their gay city for an abode in which to indulge melancholy at his ease, and as often as they caught a glimpse of the illustrious ennuye, they stole away gaping, or drew back their heads into the interior of their dwellings, to escape the soporific influence of that long pale face, of those watery eyes, and that languid address; so that the worthy prince was almost certain to find the streets deserted whenever he chanced to pass through them.
Now, on the part of the citizens of Blois this was a culpable piece of disrespect, for Monsieur was, after the king — nay, even, perhaps before the king — the greatest noble of the kingdom. In fact, God, who had granted to Louis XIV., then reigning, the honor of being son of Louis XIII., had granted to Monsieur the honor of being son of Henry IV. It was not then, or, at least it ought not to have been, a trifling source of pride for the city of Blois, that Gaston of Orleans had chosen it as his residence, and he his court in the ancient castle of its states.
... Ведь тогда, вскоре после мировой войны, для умонастроения народов, в особенности побежденных, характерно было редкое состояние нереальности и готовности преодолеть реальное, хотя и должно сознаться, что действительные прорывы за пределы действия законов природы, действительные предвосхищения грядущего царства психократии совершались лишь в немногих точках. Но наше тогдашнее плавание к Фамагусте через Лунное море, под предводительством Альберта Великого, или открытие Острова Бабочек в двенадцати линиях по ту сторону Дзипангу, или высокоторжественное празднество на могиле Рюдигера-- все это были подвиги и переживания, какие даются людям нашей эпохи и нашей части света лишь однажды в жизни. Уже здесь, как кажется, я наталкиваюсь на одно из важнейших препятствий к моему повествованию. Те уровни бытия, на которых совершались наши подвиги, те пласты душевной реальности, которым они принадлежали, было бы сравнительно нетрудно сделать доступными для читателя, если бы только дозволено было ввести последнего в недра тайны Братства. Но коль скоро это невозможно, многое, а может быть, и все покажется читателю немыслимым и останется для него непонятным. Однако нужно снова и снова отваживаться на парадокс, снова и снова предпринимать невозможное...
