В струях речных вод, в мерцании ночных светил, в сиянии солнечных лучей мелькали перед ним образы, носились неугомонные мысли. Грезы и душевную тревогу навевали на ..
A rough wooden
bench had been placed against the trunk; and on this Montanelli sat down.
Arthur was studying philosophy at the university; and, coming to a
diffic..
-- Так. А ты не обижайся, старина, покурю и уйду. Трогать не будем, не до вас пришли, живите себе. Посидел, посидел веселый кожаный картуз, засмеялся и пошел...
Nous
nous contenterons donc de leur dire qu'au moment ou, decourage de
tant d'investigations infructueuses, nous allions abandonner notre
recherche, nous trouvames enfin, guide par les conseils de notre
illustre et savant ami Paulin Paris, un manuscrit in-folio, cote
le n° 4772 ou 4773, nous ne nous le rappelons plus bien, ayant
pour titre:
«Memoires de M. le comte de La Fere, concernant quelques-uns des
evenements qui se passerent en France vers la fin du regne du roi
Louis XIII et le commencement du regne du roi Louis XIV.»
On devine si notre joie fut grande, lorsqu'en feuilletant ce
manuscrit, notre dernier espoir, nous trouvames a la vingtieme
page le nom d'Athos, a la vingt-septieme le nom de Porthos, et a
la trente et unieme le nom d'Aramis.
La decouverte d'un manuscrit completement inconnu, dans une epoque
ou la science historique est poussee a un si haut degre, nous
parut presque miraculeuse. Aussi nous hatames-nous de solliciter
la permission de le faire imprimer, dans le but de nous presenter
un jour avec le bagage des autres a l'Academie des inscriptions et
belles-lettres, si nous n'arrivions, chose fort probable, a entrer
a l'Academie francaise avec notre propre bagage. Cette permission,
nous devons le dire, nous fut gracieusement accordee; ce que nous
consignons ici pour donner un dementi public aux malveillants qui
pretendent que nous vivons sous un gouvernement assez mediocrement
dispose a l'endroit des gens de lettres.
Or, c'est la premiere partie de ce precieux manuscrit que nous
offrons aujourd'hui a nos lecteurs, en lui restituant le titre qui
lui convient, prenant l'engagement, si, comme nous n'en doutons
pas, cette premiere partie obtient le succes qu'elle merite, de
publier incessamment la seconde.
En attendant, comme le parrain est un second pere, nous invitons
le lecteur a s'en prendre a nous, et non au comte de La Fere, de
son plaisir ou de son ennui.
Cela pose, passons a notre histoire.
CHAPITRE PREMIER
LES TROIS PRESENTS DE M. D'ARTAGNAN PERE
Le premier lundi du mois d'avril 1625, le bourg de Meung, ou
naquit l'auteur du Roman de la Rose, semblait etre dans une
revolution aussi entiere que si les huguenots en fussent venus
faire une seconde Rochelle. Plusieurs bourgeois, voyant s'enfuir
les femmes du cote de la Grande-Rue, entendant les enfants crier
sur le seuil des portes, se hataient d'endosser la cuirasse et,
appuyant leur contenance quelque peu incertaine d'un mousquet ou
d'une pertuisane, se dirigeaient vers l'hotellerie du Franc
Meunier, devant laquelle s'empressait, en grossissant de minute en
minute, un groupe compact, bruyant et plein de curiosite.
En ce temps-la les paniques etaient frequentes, et peu de jours se
passaient sans qu'une ville ou l'autre enregistrat sur ses
archives quelque evenement de ce genre.
... Вначале как интермеццо богослужения, затем, став частью политических торжеств, трагедия показывала народу великие деяния отцов, чистой простотой совершенства пробуждая в душах великие чувства, ибо сама была цельной и великой. И в каких душах! В греческих! Я не могу объяснить, что это значит, но я чувствую это и, краткости ради, сошлюсь на Гомера, Софокла и Феокрита {Ссылка на Гомера и Феокрита носит более общий характер. Феокрит - автор идиллий. Гомер - эпический поэт; речь идет, таким образом, уже не о драматургии и театре, а об античной культуре в целом, которая, как и Шекспир, была, по мнению Гете, "цельной и великой".}; они научили меня это чувствовать. И мне хочется тут же прибавить: "Французик, на что тебе греческие доспехи, они тебе не по плечу". Поэтому-то все французские трагедии пародируют самих себя. Сколь чинно там все происходит, как похожи они друг на друга, - словно два сапога, и как скучны к тому же, особенно in genere в четвертом акте, - известно вам по опыту, милостивые государи, и я не стану об этом распространяться. Кому впервые пришла мысль перенести важнейшие государственные дела на подмостки театра, я не знаю; здесь для любителей открывается возможность критических изысканий. Я сомневаюсь в том, чтобы честь этого открытия принадлежала Шекспиру; достаточно того, что он возвел такой вид драмы в степень, которая и поныне кажется высочайшей, ибо редко чей взор достигал ее, и, следовательно, трудно надеяться, что кому-нибудь удастся заглянуть еще выше или ее превзойти. Шекспир, друг мой, будь ты среди нас, я мог бы жить только вблизи от тебя! Как охотно я согласился бы играть второстепенную роль Пилада {Пилад - друг Ореста и его верный спутник.}, будь ты Орестом, - куда охотнее, чем почтенную особу верховного жреца в Дельфийском храме. Я здесь намерен сделать перерыв, милостивые государи, и завтра писать дальше, так как взял тон, который, быть может, не понравится вам, хотя он непосредственно подсказан мне сердцем...
