Што у нас есть? Солома, плетень да навоз. А сказано, что бедность -- болезнь и непорядок, а не норма. -- Ну и што ж?-- спрашивали мужики.-- А как же иначе? Дюже ты умен стал...
На севере Скалистые Горы не просто горный кряж: это рубеж, стена, за которую не проникнешь. В старые времена бродячие охотники изредка переходили эти горы, но большинство таких смельчаков погибало в пути...
Наклонивши лик свой кроткий, Дремлет ряд плакучих ив, И, как шелковые четки, Веток бисерный извив...
"What the devil!" said the host to himself. "Can he be afraid of
this boy?" But an imperious glance from the stranger stopped him
short; he bowed humbly and retired.
"It is not necessary for Milady* to be seen by this fellow,"
continued the stranger. "She will soon pass; she is already
late. I had better get on horseback, and go and meet her. I
should like, however, to know what this letter addressed to
Treville contains."
*We are well aware that this term, milady, is only properly used
when followed by a family name. But we find it thus in the manuscript,
and we do not choose to take upon ourselves to alter it.
And the stranger, muttering to himself, directed his steps toward
the kitchen.
In the meantime, the host, who entertained no doubt that it was
the presence of the young man that drove the stranger from his
hostelry, re-ascended to his wife's chamber, and found d'Artagnan
just recovering his senses. Giving him to understand that the
police would deal with him pretty severely for having sought a
quarrel with a great lord—for the opinion of the host the
stranger could be nothing less than a great lord—he insisted
that notwithstanding his weakness d'Artagnan should get up and
depart as quickly as possible. D'Artagnan, half stupefied,
without his doublet, and with his head bound up in a linen cloth,
arose then, and urged by the host, began to descend the stairs;
but on arriving at the kitchen, the first thing he saw was his
antagonist talking calmly at the step of a heavy carriage, drawn
by two large Norman horses.
His interlocutor, whose head appeared through the carriage
window, was a woman of from twenty to two-and-twenty years. We
have already observed with what rapidity d'Artagnan seized the
expression of a countenance. He perceived then, at a glance,
that this woman was young and beautiful; and her style of beauty
struck him more forcibly from its being totally different from
that of the southern countries in which d'Artagnan had hitherto
resided. She was pale and fair, with long curls falling in
profusion over her shoulders, had large, blue, languishing eyes,
rosy lips, and hands of alabaster. She was talking with great
animation with the stranger.
"His Eminence, then, orders me—" said the lady.
"To return instantly to England, and to inform him as soon as the
duke leaves London."
"And as to my other instructions?" asked the fair traveler.
"They are contained in this box, which you will not open until
you are on the other side of the Channel."
... Позднее мне встречались, благодарение богу, и настоящие учителя, достойные самого глубокого почтения, но непоправимое уже свершилось, и мое отношение не только к школьным педагогам, но и ко всякому авторитету было извращено и отравлено. В общем же, я, был на протяжении первых семи или восьми школьных годов хорошим учеником, по крайней мере место мое было всегда среди первых в классе. Лишь при начале тех испытаний, которых не минует ни один человек, обреченный стать личностью, я вступил в конфликт со школой, становившийся все тяжелее и тяжелее. Понять смысл этих испытаний мне удалось лишь два десятилетия спустя, тогда же они были голой данностью и отовсюду обступали меня против моей воли, как тяжкое несчастье.
Дело обстояло так: с тринадцати лет мне было ясно одно - я стану либо поэтом, либо вообще никем. Но к этой определенности постепенно прибавилось другое открытие, и оно было мучительно. Можно было стать учителем, постором, врачом, ремесленником, торговцем, почтовым служащим, даже музыкантом, даже архитектором или живописцем - ко всем на свете профессиям вела какая-то дорога, проходившая через подготовку, через школу, через обучение начинающих. Только для поэта не существовало ничего подобного! Что разрешалось и даже считалось за честь, так это быть поэтом, то есть получить в качестве поэта успех и признание-по большей части, увы, лишь после смерти. Но вот стать поэтом было немыслимо, а желать им стать было смешно и постыдно, как я очень скоро имел случай убедиться. В один миг вывел я тот урок, который только и можно было вывести из ситуации: поэт есть нечто, чем дозволено быть, но не дозволено становиться. И еще: наклонность к поэзии и личный к ней талант делают тебя в глазах учителей подозрительным и навлекают то неудовольствие, то насмешки, а то и смертельное оскорбление. С поэтом дело обстояло в точности так, как с героем и со всеми могучими или прекрас..
