Louis XIV. had long been the enemy of the Dutch, who
insulted or ridiculed him to their hearts' content, although
it must be said that they generally used French refugees for
the mouthpiece of their spite. Their national pride held him
up as the Mithridates of the Republic. The brothers De Witt,
therefore, had to strive against a double difficulty, —
against the force of national antipathy, and, besides,
against the feeling of weariness which is natural to all
vanquished people, when they hope that a new chief will be
able to save them from ruin and shame.
This new chief, quite ready to appear on the political
stage, and to measure himself against Louis XIV., however
gigantic the fortunes of the Grand Monarch loomed in the
future, was William, Prince of Orange, son of William II.,
and grandson, by his mother Henrietta Stuart, of Charles I.
of England. We have mentioned him before as the person by
whom the people expected to see the office of Stadtholder
restored.
This young man was, in 1672, twenty-two years of age. John
de Witt, who was his tutor, had brought him up with the view
of making him a good citizen. Loving his country better than
he did his disciple, the master had, by the Perpetual Edict,
extinguished the hope which the young Prince might have
entertained of one day becoming Stadtholder. But God laughs
at the presumption of man, who wants to raise and prostrate
the powers on earth without consulting the King above; and
the fickleness and caprice of the Dutch combined with the
terror inspired by Louis XIV., in repealing the Perpetual
Edict, and re-establishing the office of Stadtholder in
favour of William of Orange, for whom the hand of Providence
had traced out ulterior destinies on the hidden map of the
future.
The Grand Pensionary bowed before the will of his fellow
citizens; Cornelius de Witt, however, was more obstinate,
and notwithstanding all the threats of death from the
Orangist rabble, who besieged him in his house at Dort, he
stoutly refused to sign the act by which the office of
Stadtholder was restored. Moved by the tears and entreaties
of his wife, he at last complied, only adding to his
signature the two letters V. C. (Vi Coactus), notifying
thereby that he only yielded to force.
It was a real miracle that on that day he escaped from the
doom intended for him.
John de Witt derived no advantage from his ready compliance
with the wishes of his fellow citizens. Only a few days
after, an attempt was made to stab him, in which he was
severely although not mortally wounded.
This by no means suited the views of the Orange faction. The
life of the two brothers being a constant obstacle to their
plans, they changed their tactics, and tried to obtain by
calumny what they had not been able to effect by the aid of
the poniard.
...
- Вот так? - Он поднес раковину к розовому ушку и крепко прижал ее. -
А теперь что делать?
Мать улыбнулась.
- А теперь, если помолчишь и прислушаешься, ты кое-что услышишь.
Он прислушался. Неощутимо открылось его ухо - так раскрывается
навстречу свету цветок.
На каменистый берег набежала и разбилась титаническая волна.
- Море шумит! - закричал Джонни. - Ой, мам! Океан! Волны! Море!
Волны накатывались на далекий скалистый берег. Джонни зажмурился и
улыбнулся, его лицо стало от этого вдвое шире. Грохочущие волны с ревом
врывались в маленькое жадное ушко.
- Да, Джонни, - сказала мать. - Ты слышишь море.
День подходил к концу. Джонни лежал на спине, утонув головой в
подушке; в ладонях у него, как в колыбели, лежала раковина, и он
поглядывал, улыбаясь, в большое окно справа от постели. Был виден весь
пустырь на другой стороне улицы. По нему, как потревоженные жуки;
носились мальчишки, и было слышно, как они кричат: "Это я убил тебя
первый!" - "А сейчас я тебя!" Или: "Так нечестно!" Или: "Теперь
командиром буду я, а то не играю!"
Казалось, эти голоса звучат где-то вдалеке и, словно качаясь на
волнах солнечного света, то приближаются, то удаляются. Солнечный свет
был как глубокая, сияющая золотая вода, эта вода лизала берег лета и
грозила залить его. Медленная, ленивая, теплая, почти неподвижная. Мир
отражался в ней вверх ногами, и все в нем было замедленное. Медленней
тикали часы. Медленно-медленно прокатился по улице пышущий жаром металл
трамвая. Будто смотришь кино, и у тебя на глазах кадры замедляются и
стихает постепенно звук. Все стало мягче и расплывчатей. И ничто больше
не имело значения.
До чего хочется выйти и поиграть! Он не сводил с ребят глаз -
смотрел, как они в неподвижном зное залезают на заборы, играют в мяч,
бегают на роликах. Голова все тяжелела, тяжелела, тяжелела...
