А малому тридцать лет. "Да что ж ты? Имеешь ли душу? За что ты с меня гребешь?" И мне отвечает туша: "Сегодня плохая рожь...
Эти люди двигались как созвездия, каждый - по предначертанному пути, каждый, влекомый ничем не облегченной собственной тяжестью, в ..
Покупал их отец давно, когда женщины носили смешные, пузырчатые у плеч рукава. Такие рукава исчезли, время мелькнуло, как искра, умер отец-профессор, все..
The remembrance of former breakfasts came to
him, such as he had called "hygienic," when, the day after too over-heating
a supper, he would seat himself by a window on the ground floor of
the Cafe-Anglais, and be served with a cutlet, or buttered eggs with
asparagus tips, and the butler, knowing his tastes, would bring him a fine
bottle of old Leoville, lying in its basket, and which he would pour out
with the greatest care. The deuce take it! That was a good time, all the
same, and he would never become accustomed to this life of wretchedness.
And, in a moment of impatience, the young man threw the rest of his bread
into the mud.
At the same moment a soldier of the line came from the tavern, stooped and
picked up the bread, drew back a few steps, wiped it with his sleeve and
began to devour it eagerly.
Henri de Hardimont was already ashamed of his action, and now with a
feeling of pity, watched the poor devil who gave proof of such a good
appetite. He was a tall, large young fellow, but badly made; with feverish
eyes and a hospital beard, and so thin that his shoulder-blades stood out
beneath his well-worn cape.
"You are very hungry?" he said, approaching the soldier.
"As you see," replied the other with his mouth full.
"Excuse me then. For if I had known that you would like the bread, I would
not have thrown it away."
"It does not harm it," replied the soldier, "I am not dainty."
"No matter," said the gentleman, "it was wrong to do so, and I reproach
myself. But I do not wish you to have a bad opinion of me, and as I have
some old cognac in my can, let us drink a drop together."
The man had finished eating. The duke and he drank a mouthful of brandy;
the acquaintance was made.
"What is your name?" asked the soldier of the line.
"Hardimont," replied the duke, omitting his title. "And yours?"
"Jean-Victor—I have just entered this company—I am just out of the
ambulance—I was wounded at Chatillon—oh! but it was good in the
ambulance, and in the infirmary they gave me horse bouillon. But I had
only a scratch, and the major signed my dismissal. So much the worse for
me! Now I am going to commence to be devoured by hunger again—for,
believe me, if you will, comrade, but, such as you see me, I have been
hungry all my life."
The words were startling, especially to a Sybarite who had just been
longing for the kitchen of the Cafe-Anglais, and the Duc de Hardimont
looked at his companion in almost terrified amazement.
... А потом строить. Там, верное дело, месяц погреться негде будет -- ни конурки. И костра не разведешь -- чем топить? Вкалывай на совесть -- одно спасение. Бригадир озабочен, уладить идет. Какую-нибудь другую бригаду, нерасторопную, заместо себя туда толкануть. Конечно, с пустыми руками не договоришься. Полкило сала старшему нарядчику понести. А то и килограмм. Испыток не убыток, не попробовать ли в санчасти косануть, от работы на денек освободиться? Ну прямо все тело разнимает. И еще -- кто из надзирателей сегодня дежурит? Дежурит -- вспомнил: Полтора Ивана, худой да долгий сержант черноокий. Первый раз глянешь -- прямо страшно, а узнали его -- из всех дежурняков покладистей: ни в карцер не сажает, ни к начальнику режима не таскает. Так что полежать можно, аж пока в столовую девятый барак. Вагонка затряслась и закачалась. Вставали сразу двое: наверху -- сосед Шухова баптист Алешка, а внизу -- Буйновский, капитан второго ранга бывший, кавторанг. Старики дневальные, вынеся обе параши, забранились, кому идти за кипятком. Бранились привязчиво, как бабы. Электросварщик из 20-й бригады рявкнул: -- Эй, фитили'! -- и запустил в них валенком. -- Помирю! Валенок глухо стукнулся об столб. Замолчали. В соседней бригаде чуть буркотел помбригадир: -- Василь Федорыч! В продстоле передернули, гады: было девятисоток четыре, а стало три только. Кому ж недодать? Он тихо это сказал, но уж, конечно, вся та бригада слышала и затаилась: от кого-то вечером кусочек отрежут. А Шухов лежал и лежал на спрессовавшихся опилках своего матрасика. Хотя бы уж одна сторона брала -- или забило бы в ознобе, или ломота прошла. А то ни то ни сЈ. Пока баптист шептал молитвы, с ветерка вернулся Буйновский и объявил никому, но как бы злорадно: -- Ну, держись, краснофлотцы! Тридцать градусов верных! И Шухов решился -- идти в санчасть. И тут же чья-то имеющая власть рука сдернула с него телогрейку и одеяло...
