Одной рукой я обнимал ее за шею, другой крепко прижимал к себе. В ее глазах стояло то самое ожидание, которое я заметил, едва мы переступили порог комнаты. Меня опять затрясло...
- Не любите? - Нет, люблю. - Не любите? - но истерзан, Но выпит, но изведен. (Орлом озирая местность): -Помилуйте, это - дом? - Дом в сердце моем. - Словесность! Любовь, это плоть и кровь...
Наше поле лежит в виду озера. Видят меня белые чайки, слетаются. Грачи, галки – все собираются на мою борозду клевать червя. Спокойно так идут за мной во всю полосу белые и черные птицы, ..
Тогда глашатай, в расшитом лилиями мундире и с гербом города Парижа на груди, выехал вперед, держа в руке какую-то бумагу, и прочитал гнусавым, как у всех глашатаев, голосом: - "Доводим до сведения жителей нашего славного города Парижа и его окрестностей, что городские ворота будут заперты отселе до часу пополудни и что до указанного времени никто не вступит в город. На то - воля короля и постановление господина парижского прево". Глашатай остановился передохнуть. Присутствующие воспользовались этой паузой, чтобы выразить свое удивление и недовольство долгим улюлюканьем, которое глашатай, надо отдать ему справедливость, выдержал и глазом не моргнув. Офицер повелительно поднял руку, и тотчас же восстановилась тишина. Глашатай продолжал безо всякого смущения и колебания; привычка, видимо, закалила его против каких бы то ни было проявлений народных чувств! - "Мера эта не касается тех, кто предъявит опознавательный знак или же окажется вызванным по особому, должным образом составленному письму или приказу. Дано в Управлении парижского прево по чрезвычайному приказу его величества двадцать шестого октября в год от рождества господа нашего тысяча пятьсот восемьдесят пятый". - Трубить в трубы! Тотчас же раздался хриплый лай труб. Едва глашатай умолк, как толпа за цепью швейцарцев и солдат дрогнула и зашевелилась, словно тело змеи, чьи кольца набухают и извиваются. - Что это означает? - спрашивали друг у друга наиболее мирно настроенные. - Наверно, опять какой-нибудь заговор! - Ого! Это, безо всякого сомнения, устроено для того, чтобы помешать нам войти в Париж, - тихо сказал своим спутникам всадник, со столь диковинным терпением сносивший дерзкие выходки гасконца. - Швейцарцы, глашатай, затворы, трубы - все это ради нас. Клянусь душой, я даже горд. - Дорогу! Дорогу! Эй вы, там! - кричал офицер, командовавший отрядом. - Тысяча чертей! Или вы не видите, что загородили проход тем, кто имеет право войти в городские ворота? - Я, черт возьми, знаю одного человека, который пройдет, хотя бы все на свете горожане стояли между ним и заставой, - сказал, бесцеремонно протискиваясь сквозь толпу, гасконец, чьи дерзкие речи вызвали восхищение у мэтра Робера Брике. И действительно, он мгновенно очутился в свободном проходе, образовавшемся благодаря швейцарцам между двумя шеренгами зрителей. Можно себе представить, с какой поспешностью и любопытством обратились все взоры на человека, которому посчастливилось выйти вперед, когда ему ведено было оставаться на месте. Но гасконца мало тревожили все эти завистливые взгляды. Он с гордым видом остановился, напрягая все мускулы своего тела под тонкой зеленой курткой, крепко натянутые каким-то внутренним рычагом. Из-под слишком коротких потертых рукавов на добрых три дюйма выступали сухие костлявые запястья.
Предметы из далекого прошлого Киплинг находил прямо в окрестностях своего дома. Например, когда копали колодец, на глубине восьми метров нашли стершуюся ложку времен Кромвеля, ниже -- часть лошадиной упряжи времен римлян. По рассказам старожилов, иногда попадались и каменные наконечники для стрел, относящиеся к каменному веку. "Неподалеку, -- вспоминал в конце жизни Киплинг, -- находилась длинная, покрытая зеленью гора из шлака, -- все, что осталось от очень древней кузницы, работавшей еще при римлянах и с тех пор без остановки до середины восемнадцатого века... Каждый метр этого уголка был полон живыми призраками и тенями". Работающая мельница, развалины кузницы, сохранившиеся дороги, построенные еще римлянами, археологические находки во дворе -- все это навевало мысли о прошлом и так или иначе вошло в будущие книги. Постепенно стал рождаться замысел книги об этой земле, о том, как современный национальный характер англичан корнями уходит в историю, как прошлое незримо присутствует в настоящем, связано с ним тысячью нитей. Причем прошлое -- взятое не из учебников истории, а из окружающей жизни и семейных традиций. Интересен в этом плане образ старика Хобдена, второстепенного, на первый взгляд, персонажа, не связанного с основным действием сказок. Именно он, вскормленный своей землей, знающий ее тайны, чувствующий себя соединенным с прошлым, выступает в глазах автора воплощением преемственности поколений. Киплинг во всех сказках настойчиво подчеркивает сходство прошлого с настоящим: сходство привязанностей и предрассудков людей разных эпох, их характеров и привычек (сравните, например, мистера Дадни и "Купившего Нож" в сказке "Нож и Белые Скалы"), сходство даже природных и погодных условий ("День тогда был такой же, как сегодня" -- "Холодное Железо"). Киплинг подчеркивает преходящий характер государственных и политических образований: "Что царства, троны, столицы / У времени в глазах?..
