Дю Круази. Король аплодирует! (Исчезает.) Суфлер (в разрезе занавеса). Король аплодирует! Мольер (Бутону). Полотенце мне! (Вытирает лоб, волнуется...
Пережил я примерно то же, что, если верить книгам, переживают после своей инициации приобщившиеся к дзэн-буддизму. Для этого мне нужно было пропитаться отвращением к знанию,..
Он довольствовался тем, что воспринимал их как чистую видимость и старался наилучшим образом приспособиться к этому факту. Он был поверхностным в силу своей глубины...
Наконец, всадники, одного из коих маленький паж назвал Мейнвилем, держали совет, не обогнуть ли им крепостную стену, в небезосновательном расчете на то, что там может найтись какое-нибудь отверстие; через него они, пожалуй, проникнут в Париж, избежав в то же время обязательной проверки у Сент-Антуанских ворот или иных. В качестве философа, анализирующего происходящее, и ученого, извлекающего из явлений их сущность, Робер Брике уразумел, что развязка всей сцены, о которой мы рассказывали, совершится у самых ворот и что из частных разговоров между всадниками, горожанами и крестьянами он уже больше ничего не узнает. Поэтому он приблизился насколько мог к небольшому строеньицу, служившему сторожкой для привратника и освещенному двумя окошками, одно из которых выходило на Париж, а другое на окрестные поля. Не успел он занять этот новый пост, как некий верховой, примчавшийся галопом из самого сердца Парижа, соскочил с коня, вошел в сторожку и выглянул из окна. - Ага! - промолвил Луаньяк. - Вот и я, господин де Луаньяк, - сказал этот человек. - Хорошо. Вы откуда? - От ворот Сен-Виктор. - Сколько у вас там? - Пятеро. - Карточки? - Извольте получить. Луаньяк взял карточки, проверил их и написал на, видимо, специально приготовленной для этого аспидной доске цифру 5. Вестник удалился. Не прошло и пяти минут, как появилось двое других. Луаньяк расспросил каждого из них через свое окошечко. Один прибыл от ворот Бурдель и доставил цифру 4. Другой от ворот Тампль и назвал цифру 5. Луаньяк старательно записал эти цифры на дощечке. Вестники исчезли, как и первый, сменившись в последовательном порядке еще четырьмя прибывшими: Первый от ворот Сен-Дени с цифрой 5. Второй от ворот Сен-Жак с цифрой 3. Третий от ворот Сент-Оноре с цифрой 8. Четвертый от ворот Монмартр с цифрой 4. И наконец, появился пятый, от ворот Бюсси; он привез цифру 4. Тогда Луаньяк тщательно и про себя подсчитал нижеследующие названия мест и цифры:
Ворота Сен-Виктор ............... 5 Ворота Бурдель .................. 4 Ворота Тампль ................... 6 Ворота Сен-Дени ................. 5 Ворота Сен-Жак .................. 3 Ворота Сент-Оноре ............... 8 Ворота Монмартр ................. 4 Ворота Бюсси .................... 4 Наконец, ворота Сент-Антуан ..... 6
Итого сорок пять ............... 45
- Хорошо. Теперь, - крикнул Луаньяк зычным голосом, - открыть ворота и впустить всех желающих. Ворота распахнулись. Тотчас же лошади, мулы, женщины, дети, повозки устремились в Париж с риском задохнуться в узком пространстве между столбами подъемного моста. За какие-нибудь четверть часа по широкой артерии, именуемой улицей Сент-Антуан, растекся весь человеческий поток, с самого утра скоплявшийся у временно возникшей плотины.
... Синявский оказался на удивление добродушным и приветливым. Похожим на деревенского мужичка. Неловким и даже смешным. На кафедре он заметно преображается. Говорит уверенно и спокойно. Видимо, потому, что у него мысли... Ему хорошо... Говорят, его жена большая стерва. В Париже рассказывают такой анекдот. Синявская покупает метлу в хозяйственной лавке. Продавец спрашивает: - Вам завернуть или сразу полетите?.. Кажется, анекдот придумала сама Марья Васильевна. Алешковский клянется, что не он. А больше некому... Короче, мне она понравилась. Разумеется, у нее есть что-то мужское в характере. Есть заметная готовность к отпору. Есть саркастическое остроумие. Без этого в эмиграции не проживешь - загрызут. Все ждали, что Андрей Донатович будет критиковать Максимова. Ожидания не подтвердились. Доклад Синявского затрагивал лишь принципиальные вопросы. Хорошо сказал поэт Дмитрий Бобышев: - Я жил в Ленинграде и печатался на Западе. И меня не трогали. Всем это казалось странным и непонятным. Но я-то знал, в чем дело. Знал, почему меня не трогают. Потому что за меня когда-то отсидели Даниэль и Синявский...
ДЕЗЕРТИР ЛИМОНОВ
Эдуард Лимонов спокойно заявил, что не хочет быть русским писателем. Мне кажется, это его личное дело. Но все почему-то страшно обиделись. Почти каждый из выступавших третировал Лимонова. Употребляя, например, такие сардонические формулировки: "...Господин, который не желает быть русским писателем..." Так, словно Лимонов бросил вызов роду человеческому! Вспоминается такой исторический случай. Приближался день рождения Сталина. Если не ошибаюсь, семидесятилетний юбилей. Были приглашены наиболее видные советские граждане. Писатели, ученые, артисты. В том числе - и академик Капица. И вот дерзкий академик Капица сказал одному близкому человеку: - Я к Сталину не пойду! Близкий человек оказался подлецом. Дерзость Капицы получила огласку. Возмутительную фразу процитировали Сталину...
