Эти группы, - мы так настойчиво упоминаем о них, ибо они заслуживают нашего пристального внимания, - состояли в большинстве своем из парижских горожан, одетых в плотно прилегающие к телу короткие штаны и теплые куртки, ибо - мы забыли об этом сказать - погода стояла холодная, дул резкий ветер и тяжелые, низкие тучи словно стремились сорвать с деревьев последние желтые листья, печально дрожащие на ветвях. Трое из этих горожан беседовали, или, вернее, беседовали двое, а третий слушал. Выразим нашу мысль точнее и скажем, что третий, казалось, даже и не слушал: все внимание его было поглощено другим - он, не отрываясь, смотрел в сторону Венсена. Займемся же в первую очередь им. Стоя, он, вероятно, казался бы человеком высокого роста. Но в данный момент его длинные ноги, с которыми он, по-видимому, не знал что делать, когда они не проявляли положенной им активности, были подогнуты, а руки, тоже соответствующей длины, скрещены на груди. Прислонившись к изгороди, где гибкие ветви кустарника служили ему хорошей опорой, он тщательно закрывал широкой ладонью свое лицо, стараясь, видимо, быть сугубо осторожным, как человек, не желающий, чтобы его узнали. Открытым оставался лишь один глаз между средним и указательным пальцами: из узкой щели между ними вырывалась острая стрела его взгляда. Рядом с этой странной личностью находился какой-то маленький человечек, который, вскарабкавшись на пригорок, разговаривал с неким толстяком, еле сохранявшим равновесие на склоне того же пригорка; чтобы не упасть, толстяк то и дело хватался за пуговицу на куртке своего собеседника. Это были два горожанина, которые вместе с сидящим на корточках человеком составляли кабалистическую троицу, упомянутую нами в одном из предыдущих абзацев. - Да, мэтр Митон, - говорил низенький толстому, - говорю вам и повторяю, что сегодня у эшафота Сальседа будет - самое меньшее - сто тысяч человек народу. Смотрите: не считая тех, кто уже находится на Гревской площади или кто направляется туда из различных кварталов Парижа, смотрите, сколько народу собралось здесь, а ведь это всего лишь одни из ворот! Судите сами: всех-то ворот, если их хорошо сосчитать, - шестнадцать. - Сто тысяч - эка загнули, кум Фриар, - ответил толстяк. - Ведь многие, поверьте, сделают, как я, и, опасаясь давки, не пойдут смотреть на четвертование этого несчастного Сальседа; и они будут нравы. - Мэтр Митон, мэтр Митон, поберегитесь! - ответил низенький. - Вы говорите, как политик [в данном случае имеется в виду член общественно-политической группировки, объединявшей умеренных католиков и умеренных протестантов; политики были сторонниками сильной королевской власти и боролись против религиозного фанатизма]. Ничего, решительно ничего не случится, ручаюсь вам.
...
— Позволь обнять тебя, дочь моя, — прошептал он.
Но ответа не было, и, шагнув, за ширму, мандарин не нашел там никого.
"Какая скромность, — подумал мандарин. — Она ушла, оставив меня
радоваться победе, словно я одержал ее".
Новость расходилась по городу, и жители славили мудрого мандарина. И
каждый таскал камень к стенам. Запускали фейерверки, чтобы отогнать демонов
нищеты и погибели, пока горожане трудятся вместе. И к концу месяца встала
новая стена, в форме могучей булавы, способной отогнать не только свинью, но
даже кабана или льва. И мандарин той ночью спал, как счастливый лис.
— Хотел бы я видеть мандарина Квон-Си, когда ему донесут эту весть.
Что за шум и суматоха поднимется! Он, должно быть, спрыгнет с утеса от
злости, — говорил он. — Налей еще вина, о дочь-думающая-как-сын.
Но радость его увяла быстро, как цветок зимой. В тот же вечер в тронный
зал ворвался гонец.
— О мандарин! Чума, лавины, саранча, глад и отравленные колодцы!
Задрожал мандарин.
— Горожане Квон-Си, чьи стены построены в форме свиньи, которую
прогнали мы, изменив наши стены в подобие дубинки, превратили нашу победу в
прах. Они построили стену в виде огромного костра, чтобы сжечь нашу
дубинку!
И сжалось сердце мандарина, как сморщивается последнее яблоко на
осенних ветвях.
— О боги! Путники станут обходить нас стороной. Торговцы, узрев такие
знамения, отвернутся от полыхающей дубинки к пожирающему ее огню!
— Нет, — донесся из-за шелковой ширмы голос, как падение снежинки.
— Нет, — повторил изумленный мандарин...
