За т.Богоявленского - Преображенский. И я полагаю - Кшесинский". Коротков вышел от кассира, широко и глупо улыбаясь. В руках у него было 4 больших желтых п..
А на другой день за обедом досказал: оттого мы ничего не знаем, что и узнавать, должно, нечего. А тебе к чему нужно знать? А я сказал -- да, а жить-то как же?..
- Почему же ты ничего не сказала мне о нем? По моей просьбе князь взял бы его к себе в услужение. - О, он не согласился бы стать слугой. Он слишком горд для этого. - Правда? - Да. Он уже отказался однажды поступить в охрану князя де Гото. - Так, стало быть, этот молодой человек дворянин? - Нет, госпожа графиня, он простой крестьянин. - Как его зовут? - О, я не думаю, чтобы госпожа графиня знала его, - поспешно заметила Тереза. - И ты жалеешь о нем? - Как вам сказать? Знаю только, что, если бы я стала его женой, а не женой Гаэтано, мне пришлось бы много работать, а это было бы тяжело, особенно после службы у госпожи графини, где мне так легко и приятно живется. - Однако меня обвиняют в том, что я резка, надменна. Это правда, Тереза? - Госпожа графиня бесконечно добра ко мне, ваше сиятельство. Вот и все, что я могу сказать. - Все дело в палермском дворянстве, это оно клевещет на меня, потому что графы де Костель-Нуово были возведены в дворянское достоинство Карлом V, тогда как графы де Вентимилле и де Партанна происходят, по их словам, от Танкреда и Рожера. Но женщины недолюбливают меня по другой причине: они прячут свои чувства под маской презрения, а сами ненавидят меня за любовь Родольфо, завидуют, что меня любит сам вице-король. Они изо всех сил стараются отбить его, но это им не удается: я красивее их. Карини постоянно твердит мне об этом, да и ты тоже, обманщица. - Не только его светлость и я говорим приятное госпоже графине, кое-кто льстит ей еще больше. - Кто же это? - Зеркало, сударыня. - Сумасбродка! Зажги же свечи у большого зеркала. Камеристка повиновалась. - А теперь затвори это окно и оставь меня одну. Достаточно окна, выходящего в сад. Тереза выполнила приказ и вышла из комнаты; едва за ней затворилась дверь, как графиня села у зеркала, взглянула на себя и улыбнулась. Поистине, она была прелестна, графиня Эмма, или, точнее, Джемма, так как родители изменили первую букву имени, данного ей при крещении, и с самого детства звали ее Джеммой, иначе говоря, "Жемчужиной". И конечно же, графиня была не права, когда в доказательство древности своего рода ссылалась лишь на подпись Карла V, ибо тонкий, гибкий стан изобличал в ней ионянку, черные, бархатистые глаза - дочь арабов, а бело-розовый цвет лица - уроженку Галлии. Она могла считать с одинаковым правом, что происходит от афинского архонта, от сарацинского эмира и нормандского капитана; такие красавицы встречаются прежде всего в Сицилии, а затем в единственном городе на свете, в Арле, где то же смешение крови, то же скрещение рас объединяет порой в одной женщине эти три столь различных типа.
... Я хотел шутливо извиниться, что я без пиджака, но она сухо посмотрела на меня и спросила: - Сколько вы можете заплатить? Я опять ответил с деланной беспечностью: - Успеем еще сговорится! Выпьем прежде чайку. - Нет, - сказала она, хмурясь, - я должна знать условия. Я меньше трех рублей не беру. - Три так три, - сказал я с той же глупой беспечностью. - Вы шутите? - спросила она строго. - Нисколько, - ответил я, думая: "Напою се чаем, дам три рубля и выпровожу с богом". Она вздохнула и, закрыв глаза, откинула голову на отвал дивана. Я подумал, глядя на ее бескровные, сиреневые губы, что она, верно, голодна, подал ей чашку чаю и тарелку с булкой, сел на диван тронул ее за руку: - Кушайте, пожалуйста. Она открыла глаза и молча стала пить и есть. Я пристально смотрел на ее загорелые руки и строго опущенные темные ресницы, думая, что дело все больше принимает нелепый оборот, и спросил: - Вы здешняя? Она помотала головой, запивая булку: - Нет, дальняя... И опять замолчала. Потом стряхнула с колен крошки и вдруг встала, не глядя на меня: - Я пойду раздеваться. Это было неожиданнее всего, я хотел что-то сказать, но она повелительно перебила меня: - Затворите дверь на ключ и опустите шторы на окнах. И пошла за перегородку. Я с бессознательной покорностью и поспешностью опустил шторы, за которыми продолжали все шире сверкать молнии, будто стараясь поглубже заглянуть в комнату, и все настойчивее катились сотрясающиеся гулы, повернул в прихожей дверной ключ, не понимая, зачем я все это делаю, и уже хотел было войти к ней с притворным смехом, перевести все в шутку или соврать, что у меня страшно разболелась голова, но она громко сказала из-за перегородки: - Идите... И я опять бессознательно повиновался, вошел за перегородку и увидел ее уже в постели: она лежала, натянув одеяло до подбородка, дико смотрела на меня совершенно почерневшими глазами и сжимала постукивающие зубы...
