Это я. Огастес. Опять вы? Это смехотворно. Какое право вы имеете называть себя столь громким именем? Письмоводитель. Не обязательно Горацио Флойд. Можете называть меня просто Бимиш...
... Поэт (в раздумьи). Этот человек говорит неспроста. Его грубая народная мудрость легко ложится на мою тоскующую душу. Шут. Решайтесь же поскорее, господин. А то, скучно читать ваши мысли. Поэт. Вы правы, друг. От ваших слов веет здоровьем. Но почему вы заговорили о читателях? Шут. Я, господин, просто говорю, что пора оставить лишние разговоры и перейти к делу. По некоторым признакам я вижу, что сам сочинитель нашего разговора большой путаник. Без меня дело не обойдется - здравый смысл всегда придет на помощь авторской фантазии. Поэт. Окончательно ничего не понимаю. Но знаю, что корни народной мудрости - темны и узловаты. Вы возбуждаете во мне доверие. Будьте поверенным моей души. Знаете ли вы, кто я? Шут. Отлично знаю. Вы - поэт, тоскующий в окружающей пошлости. Жалобы свои вы изливаете в стихах, хотя и прекрасных, но непонятных, так как дух ваш, вероятно, принадлежит иным поколениям. Поэт. Клянусь, это так! Шут. Сверх того, вы еще - прекрасный юноша, страстно влюбленный в не менее прекрасную даму. Поэт. Ни слова больше! Вы - сердцеведец! Скажите мне прежде всего, как мне вести себя с прекрасной дамой? Шут. Советую вам прежде всего посвятить ей одно из ваших стихотворений. Или, еще лучше, - целый том. Поэт. О, это уже давно сделано! Шут. В таком случае, вам следует проводить с нею часы над морем, намекая, что ваша любовь так же широка, как оно. Поэт (полубессознательно).
В одну любовь, широкую, как море, Что не вместят земные берега...
Шут. Или, наконец, расталкивать перед ней народ на площади, хотя бы подвергаясь обвинениям в неуменьи вести себя на улице. Поэт. О, все эти средства испытаны, милый друг. Шут. И все-таки, ваша дама остается непреклонной? Поэт...
