Ритмично, уверенно распределяются между действующими лицами тычки и оплеухи, а когда вспыхивает беспорядочная стрельба из лука, саспенс достигает подлинного накала...
"Забегал", - подумала Катенька, злорадствуя. На этот раз он шел с другой стороны, остановился, немного не доходя до Катенькиного окна, и,..
Разделение труда — прежде всего. И вот, связавшись с могущественными газетными объединениями или с отдельными лицами, как это имело место..
Юноша молча двинулся за ней. На его задумчивом лице лежала тень какой-то тяжкой заботы. Красив и грозен был замок, куда направлялись эти два путника, столь различные по возрасту и положению. Потребовалось четыре века и десять поколений, чтобы вся эта каменная громада сама стала господствовать над горою. Как и все строения той эпохи, замок графов Монтгомери отнюдь не представлял собой единого архитектурного ансамбля. Он переходил от отца к сыну, и каждый владелец, исходя из своих прихотей или потребностей, что-нибудь добавлял к этому исполинскому нагромождению камней. Квадратная башня, главная цитадель замка, сооружена была еще при герцогах Нормандских [Нормандия была самостоятельным герцогством в X-XI веках]. Затем к суровой твердыне стали присоединяться башенки с изящными зубцами, с резными оконницами, и вся эта резьба по камню с годами плодилась и умножалась. Наконец, длинная галерея с готическими окнами, построенная в конце царствования Людовика XII и в начале правления Франциска I [Людовик XII - король Франции (1498-1515); Франциск I - король Франции (1515-1547), отец Генриха II (1547-1559)], завершила собою многовековое нагромождение. Но вот путники наши подошли к главным воротам. Странная вещь! Вот уже пятнадцать лет у этого великолепного замка не было владельца. Старый управляющий все еще взимал арендную плату, а слуги, уже постаревшие, все еще поддерживали порядок в замке, каждое утро отпирая ворота, словно в ожидании прихода хозяина, и каждый вечер их запирая, словно хозяин отложил свое возвращение до утра. Управляющий принял обоих посетителей с тем дружелюбием, с каким относились все к этой женщине, и с тем почтением, какое все, по-видимому, питали к этому юноше. - Господин Элио, - обратилась к нему женщина, - не позволите ли вы нам войти в замок? Мне нужно кое-что сказать господину Габриэлю, - показала она на юношу, - а сказать ему это я могу только в парадном зале. - Какие могут быть разговоры, госпожа Алоиза! Конечно, входите, - сказал Элио, - и где угодно скажите молодому господину все, что у вас на сердце. Они миновали караульную, прошли по галерее и вошли наконец в парадный зал. Он был обставлен точно так же, как и в тот день, когда его покинул последний владелец. Но в этот зал, где некогда собиралась вся нормандская знать, уже пятнадцать лет никто не входил, кроме слуг. Вот в него-то и вошел не без волнения Габриэль (читатель, надеемся, не забыл, что так назвала женщина молодого человека). Однако впечатление, произведенное на него мрачными стенами, величественным балдахином, глубокими оконницами, не смогло отвлечь его мысли от основной цели, приведшей его сюда, и, едва только за ними затворилась дверь, он сказал: - Ну, добрая моя кормилица, хотя ты, кажется, и взволнована сильнее меня, теперь отступать уже некуда: придется тебе рассказать то, о чем обещала.
...
Внезапно он отскочил назад, как будто еще что-то, еще более ужасное,
стряслось здесь, в проходе между рядами. Его левый ботинок ударился о
какой-то предмет, который отлетел в сторону и закружился на ковре под
креслами, как крыса, играющая со своим хвостом. Байес нагнулся и вслепую
нащупал под креслами теплый еще пистолет. Вернувшись обратно в проход, он
сунул пистолет в карман. Прошло не меньше минуты, прежде чем Байес
заставил себя повернуться в сторону сцены и этой фигуры посередине.
Авраам Линкольн сидел в своем резном высоком кресле, его голова
откинулась в сторону и повисла в неестественном положении. Широко
раскрытые глаза глядели в пустоту. Его большие руки мягко отдыхали на
подлокотниках, как будто в любую минуту он мог податься вперед, встать и
объявить это грустное происшествие оконченным.
С трудом переставляя ноги, как будто под проливным дождем, Байес пошел
на сцену.
- Свет, черт возьми! Дайте больше света!
Где-то там, за сценой, невидимый электрик вспомнил вдруг, для чего
существует рубильник. Подобие рассвета забрезжило в мрачном, темном зале.
Байес поднялся на помост, обошел вокруг Линкольна и остановился.
Да. Так и есть. Маленькое аккуратное пулевое отверстие в основании
черепа за левым ухом.
- Sic semper tyrannis [так будет со всеми тиранами (лат.)], -
пробормотал где-то незнакомый голос.
Байес резко поднял голову.
Убийца сидел теперь в последнем ряду театрального зала. Опустив голову
вниз, он говорил в пол, как будто самому себе:
- Sic...
Он смолк на полуслове, почувствовав опасное движение над головой. Кулак
одного из охранников взлетел вверх, как будто человек ничего не мог
поделать с собой. Кулак готов был уже опуститься на голову убийцы, чтобы
заставить его замолчать...
