Пережил я примерно то же, что, если верить книгам, переживают после своей инициации приобщившиеся к дзэн-буддизму. Для этого мне нужно было пропитаться отвращением к знанию,..
Всю ночь аромат жасмина наполнял комнату, и необычная для ранней весны жара (термометр показывал пятьдесят пять градусов по Фаренгейту) не давала ей уснуть...
Должно, лампадка. Зудит мошкара над головой, и еще тише. Тухнет огонь, будто его и не было. И не найдешь глазами, где была деревня...
Одновременно с двух смежных улиц, Гренель-СентОноре и Петушиной, хлы- нул двойной поток парода, прорвавший слабый ряд швейцарцев и докативший- ся до лошадей д'Артаньяна и Портоса. Эта новая волна была опаснее прежних, так как состояла из людей воо- руженных, и гораздо лучше, чем в таких случаях бывает вооружен народ. Видно было, что это нападение никак не являлось делом случая, скопившего в одном месте группу недовольных, но предпринято было по хорошо обдуман- ному враждебному плану и кем-то организовано. У каждой из этих двух мощных групп было по вожаку. Один, видимо, при- надлежал не к народу, а к почтенной корпорации нищих; в другом, несмотря на его старания выглядеть простолюдином, легко было признать дворянина. Но оба действовали, казалось, по одинаковому побуждению. Натиск был так силен, что отозвался даже в королевской карете; затем раздались тысячи криков, слившихся в сплошной рев, среди которого зазву- чали выстрелы. - Ко мне, мушкетеры! - крикнул д'Артаньян. Конвой построился в две линии: одна по правую, другая по левую сторо- ну кареты; одна в помощь д'Артаньяну, другая Портосу. Произошла свалка, тем более ужасная, что она была бесцельна, так как никто не знал, ни за кого, ни за что дерется.
LI ИНОГДА КОРОЛЯМ БЫВАЕТ ТРУДНЕЕ ВЪЕХАТЬ В СТОЛИЦУ, ЧЕМ ВЫЕХАТЬ ИЗ НЕЕ (Продолжение)
Как всякое движение народных толп, натиск этот был страшен. Малочисленные и кое-как выстроившиеся мушкетеры не могли управлять как следует лошадьми, и многие из них были смяты. Д'Артаньян хотел опус- тить занавески кареты, по молодой король вытянул руку со словами: - Нет, господин д'Артаньян, я хочу видеть. - Если вашему величеству угодно видеть, смотрите, - проговорил д'Ар- таньян. И, обернувшись к толпе с яростью, делавшей его таким опасным, он об- рушился на вожака бунтовщиков, который с пистолетом в одной руке и со шпагой в другой старался проложить себе путь к карете, борясь с двумя мушкетерами. - Дорогу, черт побери, дорогу! - крикнул д'Артаньян. При звуке этого голоса человек с пистолетом и шпагой поднял голову, но было уже поздно: шпага д'Артаньяна пронзила ему грудь. - Ах, черт побери! - вскричал д'Артаньян, тщетно стараясь сдержать свой удар. - Зачем вы здесь, граф? - Должна же свершиться моя судьба, - ответил Рошфор, падая на одно колено. - Я три раза оправлялся от ударов вашей шпаги, но от четвертого уже не оправлюсь. - Граф, - сказал д'Артаньян с волнением, - я не видел, что это вы. Мне будет тяжело, если вы умрете с чувством ненависти ко мне. Рошфор протянул д'Артаньяну руку. Д'Артаньян взял ее. Граф хотел что-то сказать, но кровь хлынула у не- го горлом, по телу прошла последняя судорога, и он испустил дух. - Назад, канальи! - крикнул д'Артаньян. - Ваш вожак умер. Вам нечего больше здесь делать.
... Зрелые годы автор "Божественной Комедии" проводит на службе республики, участвуя в ее войнах, выполняя ее дипломатические поручения и, наконец (1300 г.), состоя одним из членов правительствующего совета приоров в дни политического господства буржуазно-демократической партии "белых". К 1302 году - году своего изгнания и заочного осуждения на смерть захватившими власть во Флоренции дворянско-буржуазными верхами (партией "черных") - Данте был уже первостепенной литературной величиной. Поэтическое становление Данте происходит в условиях переломных и переходных от литературного средневековья к новым творческим устремлениям. Сам поэт в этом сложном и противоречивом процессе занимает одно из определяющих и высоких мест. Его поэтическое сознание в полной мере предвосхищает "высочайшее развитие искусства" в эпоху, "...которая разбила границы старого orbis и впервые, собственно говоря, открыла Землю" {К.Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, изд. 2-е, с. 508.}. Как последний поэт средневековья Данте вместе с тем завершает и обобщает предшествующую философскую и поэтическую эпоху, схоластическому миротолкованию которой он дал столь грандиозное в своих творческих масштабах художественное претворение. По собственному признанию Данте, толчком к пробуждению в нем поэта явилась трепетная и благородная любовь к дочери друга его отца Фолько Портинари - юной и прекрасной Беатриче. Поэтическим документом этой любви осталась автобиографическая исповедь "Новая Жизнь" ("Vita nuova"), написанная у свежей могилы возлюбленной, скончавшейся в 1290 году. Входящие в состав "Новой Жизни" два десятка сонетов, несколько канцон и баллада содержат в себе утонченное философское толкование пережитого и пламенеющего чувства, благостного образа любимой...
