Двадцать лет спустя

Если мы чемнибудь обнаружим, кто мы такие, то сразу попадем вслед
за нашими друзьями в каменный мешок, откуда нас сам дьявол не вызволит.
Постараемся соединиться с ними другим путем. По прибытии в Рюэй они, ве-
роятно, были до и решены кардиналом, а затем отосланы в Сен-Жермен.
Они не в Бастилии, так как Бастилия теперь в руках фрондеров и комен-
дант ее - сын Бруселя. Они не умерли, потому что смерть д'Артаньяна на-
делала бы слишком много шуму. Что касается Портоса, то, по-моему, он
бессмертен, как бог, хотя и менее терпелив. Поэтому не будем приходить в
отчаяние. Останемся в Рюэе: я убежден, что они здесь. Но что с вами? Вы
побледнели?
- Помнится, - ответил Атос дрогнувшим голосом, - что на рюэйском зам-
ке Ришелье приказал устроить ужаснейшую подземную темницу.
- О, будьте спокойны, - сказал Арамис, - Ришелье был дворянин, равный
нам по рождению и выше нас по положению. Он мог, как король, снести с
плеч голову любому из первых сановников. Но Мазарини - выскочка и спосо-
бен, самое большее, хватать нас за шиворот, как полицейский. Успокой-
тесь, мой друг, я уверен, что д'Артаньян и Портос в Рюэе и целы и невре-
димы.
- В таком случае нам надо получить от коадъютора разрешение участво-
вать в совещании, тогда мы сможем остаться в Рюэе.
- Со всеми этими ужасными стряпчими? Что вы говорите, мой друг? Неу-
жели вы полагаете, что они обсуждают вопрос об аресте или освобождении
д'Артаньяна и Портоса? Нет, нет, по-моему, надо придумать средство по-
лучше.
- Тогда, - продолжал Атос, - вернемся к моей первой мысли: я не знаю
другого средства, как прямо и открыто пойти не к Мазарини, а к королеве
и сказать ей: "Государыня, возвратите нам двух ваших слуг и наших дру-
зей".
Арамис покачал головой.
- Это - последнее средство, к нему мы всегда можем прибегнуть, Атос;
но поверьте мне, к нему стоит прибегнуть лишь в самом крайнем случае. А
пока будем продолжать наши поиски.
И оба друга стали продолжать свои расспросы и розыски. Продолжая до-
пытываться, под разными предлогами, один хитрее другого, у всех встреч-
ных, они наконец напали на кавалериста, уверившего их, что он был в от-
ряде, который доставил д'Артаньяна и Портоса в Рюэй. Без этого указания
они не знали бы, попали ли их друзья действительно в Рюэй. Атос упорно
настаивал на своей мысли повидаться с королевой.
- Чтобы увидеться с королевой, - сказал ему Арамис, - надо сначала
увидеться с кардиналом" А как только мы увидимся с ним, мы тотчас уви-
димся с нашими друзьями, но только не так, как нам бы этого хотелось.
Признаюсь, такая перспектива мне мало улыбается. Будем действовать на
свободе, чтобы скорее достигнуть цели.
- Я повидаюсь с королевой, - сказал Атос.
- Ну что ж, мой друг, если уж вы решились совершить это безумие, пре-
дупредите меня, пожалуйста, об этом за день.

Тем временем:

... Это было лицо мужчины, а она знала только лицо юноши. Таким она видела его впервые. Ей стало страшно, и все же она смутно почувствовала, что гордится им. Его мужественность — мужественность самца победителя — не могла не взволновать ее женское естество, не могла не разбудить в ней извечное стремление женщины найти надежного спутника жизни, опереться о каменную стену мужской силы. Она не понимала страсти, владевшей им, но знала, что даже любовь не излечит его; тем сладостней была мысль, что ради нее, ради их любви он сдался, уступил ее желанию, отказался от любимого дела и сегодня выступает на ринге в последний раз. — Миссис Силверстайн говорит, что терпеть не может бокса, что ничего хорошего в нем нет, — сказала Дженевьева. — А она женщина умная. Он снисходительно улыбнулся, пряча уже не раз испытанную обиду: больно было сознавать, что Дженевьева отвергает именно то в его натуре и в его жизни, чем он сам больше всего гордился. На ринге он достиг успеха, славы, достиг своими силами, ценой напряженного труда, и именно это и только это он с гордостью положил к ногам Дженевьевы, когда добивался ее любви, когда предложил ей всего себя — все, что в нем было лучшего. В своем мастерстве боксера он видел величайший и прекраснейший залог мужественности, какого ни один мужчина не мог бы предъявить, и это, по его мнению, давало ему право домогаться Дженевьевы и обладать ею. Но она не поняла его тогда и теперь не понимала, и он только удивлялся: что же она нашла в нем, почему удостоила его своей любви? — Миссис Силверстайн просто дуреха и старая брюзга, — сказал он беззлобно. — Что она понимает? Поверь мне, в этом спорте очень много хорошего. И для здоровья полезно, — добавил он, подумав. — Посмотри на меня. Ведь я должен жить очень чисто, если хочу быть в форме. Я живу чище, чем миссис Силверстайн или ее старик и вообще все, кого ты знаешь. Я соблюдаю режим: душ, обтирание, тренировка, здоровая пища, — все по часам, и никакого баловства. Я не пью, не курю — словом, не делаю ничего такого, что могло бы повредить мне...

Джек Лондон (Jack London)
«Игра»