здуха, которым дышат изгнанники, косо смотрящие друг на друга и вечно друг друга подозревающие, совсем так же, как подозревают друг друга люди и там, в родных моих мест..
Итак, под черемухой, сидя на скамейке и двух вынесенных из дома стульях, расположились Габидулин, Михалев, Варя и Евгения...
Я хотел шутливо извиниться, что я без пиджака, но она сухо посмотрела на меня и спросила: - Сколько вы можете заплатить?..
- Я не собирался сегодня сражаться. Мне было дано поручение к карди- налу, и я ехал в Рюэй, но, увидев господина де Шатильона, готового к бою, я почувствовал желание быть вместе с ним. Тут-то он и сообщил мне, что два офицера из парижской армии ищут меня, и назвал мне графа де Ла Фер. - Как!.. Вы знали, что мы здесь, и вы хотели убить вашего друга ше- валье д'Эрбле? - Я не узнал шевалье в его доспехах, - сказал Рауль, краснея. - Но я должен был бы узнать его по ловкости и хладнокровию. - Благодарю за комплимент, мой юный друг, - сказал Арамис. - Видно, что вы хорошо воспитаны. - Но вы ехали в Рюэй, говорите вы? - Да. - К кардиналу? - Конечно. Я везу его преосвященству письмо от принца. - Надо передать его, - сказал Атос. - Ах, пожалуйста, без ложного великодушия, граф. Черт возьми! Наша участь и, что еще важнее, участь наших друзей, быть может, заключается в этом письме. - Но должен же молодой человек выполнить свой долг, - сказал Атос. - Граф, вы забываете, что этот молодой человек - пленник. Ведь мы во- юем по всем правилам военного искусства. К тому же побежденным не следу- ет быть разборчивыми в выборе средств. Дайте письмо, Рауль. Рауль колебался. Он взглянул на Атоса, стараясь прочесть в его взгля- де совет, как поступить. - Дайте письмо, Рауль, - сказал Атос. - Вы пленник шевалье д'Эрбле. Рауль нехотя уступил; Арамис, менее щепетильный, чем граф де Ла Фер, быстро схватил письмо, прочел его и, передавая его Атосу, сказал: - Прочтите и подумайте о том, что здесь написано. Вы убедитесь, что само провидение отдало нам в руки это письмо, чтобы мы знали его содер- жание. Атос взял в руки письмо, хмуря свои красивые брови, но мысль о том, что в письме этом речь может идти о д'Артаньяне, заставила его переси- лить отвращение, которое он питал к чтению чужих писем. Вот что было в письме: "Монсеньер, я пришлю сегодня вашему преосвященству для подкрепления отряда господина Коменжа требуемых вами десять человек. Это, ваше преос- вященство, люди очень подходящие для охраны двух серьезных противников, ловкости и решительности которых вы так опасаетесь". - Ого! - воскликнул Атос. - Ну что же, - спросил Арамис, - кто, по вашему мнению, те два про- тивника, для охраны которых, кроме отряда Коменжа, нужно еще десять от- борных солдат? Не похожи ли они как две капли воды на д'Артаньяна и Пор- тоса? - Посвятим весь день розыскам в Париже, - сказал Атос, - и если до вечера ничего не узнаем, то выедем на Пикардийскую дорогу, и я ручаюсь, что благодаря изобретательности д'Артаньяна мы не замедлим найти ка- кое-нибудь указание на то, где они находятся. - Едем в Париж и спросим Планше, не слыхал ли он о своем бывшем гос- подине. - Бедный Планше! Вы так просто говорите о нем, Арамис, а между тем он, наверное, убит.
... Он думал, что дело музыки есть выражение чужой, разнообразной жизни, а не одной своей, - своей мало, личное тело слишком узко для помещения в нем предмета, представляющего вечный и всеобщий интерес, а не вечно жить - не надо. И Сарториус выбирал среди встречных людей, кем ему стать из них, чтобы узнать чужую тайну для музыки. Воображение другой души, неизвестного ощущения нового тела на себе не оставляло его. Он думал о мыслях в другой голове, шагал не своей походкой и жадно радовался опустевшим и готовым сердцем. Молодость его туловища превращалась в жадное вожделение ума. Улыбающийся, скромный Ленин сторожил на площадях и улицах все открытые дороги свежего, социалистического мира, - жизнь простиралась в даль, из которой не возвращаются. Одна миловидная девушка, с которой можно было бы прожить полжизни, посоветовала Сарториусу съездить на Крестовский рынок - там иногда выносят инструменты, она сама учится в музыкальном техникуме, только не по классу скрипки. Сарториус хотел несколько минут превратиться в ее мужа, но прежде поехал за скрипкой.
2
Крестовский рынок был полон торгующих нищих и тайных буржуев, в сухих страстях и в риске отчаяния добывающих свой хлеб. Нечистый воздух стоял над многолюдным собранием стоячих и бормочущих людей, - иные из них предлагали скудные товары, прижимая их руками к своей груди, другие хищно приценялись к ним, щупая и удручаясь, рассчитывая на вечное приобретение. Здесь продавали старую одежду покроя девятнадцатого века, пропитанную специальным порошком, сбереженную в десятилетиях на осторожном теле; здесь были шубы, прошедшие за время революции столько рук, что меридиан земного шара мал для измерения их пути между людьми. В толпе торговали еще и такими вещами, которые навсегда потеряли свое применение - вроде капоров с каких-то чрезвычайных женщин, украшений от чаш для крещения детей, сюртуков усопших джентельменов, брелков на брюшную цепочку, урыльников доканализационного периода и прочего, - но эти вещи шли среди местного человечества не как необходимость, а как валюта жесткого качественного расчета...
