Не сам ли это Шатильон едет нам навстречу со своими двумя брига- дирами? С этими словами Атос обнажил шпагу, меж тем как Арамис, решив, что они в самом деле перешли черту парижского лагеря, схватился за пистоле- ты. - Здравствуйте, господа, - сказал герцог, приблизившись к ним, - я вижу, вы не понимаете, что тут происходит, но одно слово вам все объяс- нит. У нас перемирие. Сейчас происходит совещание: принц, господин де Рец, Бофор и герцог Бульонский обсуждают положение дел. Поэтому одно из двух, шевалье: или дело не наладится, и мы тогда еще встретимся, или все будет улажено, и я, избавившись от командования, опять-таки смогу встре- титься с вами, шевалье. - Сударь, - сказал Арамис, - я больше ничего не желаю. Но позвольте предложить вам один вопрос. - Пожалуйста. - Где находятся уполномоченные? - В самом Шарантоне, во втором доме направо при выезде из Парижа. - Это совещание было заранее условленно? - Нет, оно явилось, по-видимому, результатом нового предложения, ко- торое кардинал Мазарини сделал вчера вечером парижанам. Атос и Арамис, улыбнувшись, переглянулись друг с другом; им было луч- ше всех известно, каковы были эти предложения, кому они были сделаны и кто их сделал. - А дом, в котором собрались уполномоченные, кому он принадлежит? - Господину де Шанле, который командует вашими отрядами в Шарантоне. Я говорю: вашими отрядами, ведь, по-моему, вы фрондеры. - Да... почти, - сказал Арамис. - Как - почти? - Э, вам, сударь, лучше кого-либо другого известно, чего по нынешним временам никто с уверенностью не может сказать про себя, кто он такой. - Мы стоим за короля и принцев, - сказал Атос. - Однако нам надо объясниться, - сказал Шатильон. - Король с нами, и его главнокомандующие - герцог Орлеанский и принц Конде. - Да, - сказал Атос, - но его место в наших рядах, вместе с господами Конти, Бофором, д'Эльбефом и герцогом Бульонским. - Весьма возможно, - сказал Шатильон. - Известно, как мало я питаю расположения к Мазарини. Все мои интересы связаны с Парижем; я там веду процесс, от которого зависит мое благосостояние, и я только что совето- вался с моим адвокатом. - В Париже? - Нет, в Шарантоне... Его зовут Виоль; вы его знаете понаслышке, - прекрасный человек, правда - немного упрямый, недаром сидит в парламен- те. Я рассчитывал повидаться с ним вчера вечером, но наша с вами встреча помешала мне заняться собственными делами. А так как я не могу их откла- дывать, то воспользовался для этого перемирием; вот почему я и нахожусь здесь. - Господин Виоль, значит, дает свои советы под открытым небом? - спросил, смеясь, Арамис. - Да, сударь, и даже сидя верхом на лошади. Он сегодня командует пятьюстами стрелков, и, чтобы оказать ему честь, я нанес ему визит в сопровождении двух маленьких пушек, которые вас так удивили.
... Их — справедливо или не очень — нарекут романтиками, а их страстные поиски утраченной гармонии между человеком и природой — робинзонадой. Она то и составит значимую часть того, что на языке историков литературы именуется путевой прозой.
Лежащая перед читателем книга — из этого ряда, но история ее создания, как, впрочем, и вся судьба ее автора, не совсем обычна.
Сегодня, спустя четверть века после кончины, Генри Миллер (1891 — 1980) почти безоговорочно признан классиком американской прозы, главой ее экспериментального направления и одним из духовных отцов всей нонконформистской культуры США — от школы «черного юмора» до так называемого нового журнализма, во многом предвосхитивших траекторию модернистских и постмодернистских художественных исканий. «Влияние Миллера велико, — с полным основанием пишет в этой связи один из ведущих американских прозаиков Норман Мейлер. — Тридцать лет назад молодые писатели учились своему ремеслу по его книгам наравне с книгами Хемингуэя и Фолкнера, Вулфа и Фицджеральда. Может быть, ни один американский писатель двадцатого века, за исключением Хемингуэя, не оказал такого влияния на американскую, да и не только американскую литературу» ...
