А на другой день за обедом досказал: оттого мы ничего не знаем, что и узнавать, должно, нечего. А тебе к чему нужно знать? А я сказал -- да, а жить-то как же?..
Была здесь красота, и она влекла неодолимо. Парень позабыл о своей неуклюжей походке, подошел ближе, совсем близко. И красота исчезла. На лице его выразилось замешательство...
ьно неповинен; поскольку же им не удалось побудить меня сознаться в несодеянном, из сущей безделицы проистекло форменное судебное расследование, и оба совместными усилиями после долгого муч..
Лодки сновали по всем направлениям, то углубляясь в лабиринт улиц Старого города, то удаляясь по направлению к арсеналу или набережной Сен-Виктор, где они плыли, как по озеру. На некоторых из этих лодок ца- рили мрак и таинственное молчание, на других было шумно, и они были ос- вещены. Оба друга, пробираясь между этих лодок, причалили к дому. Весь нижний этаж епископского дворца был совершенно залит; но к стенам его были приставлены лестницы, и потому единственным изменением, которое внесло наводнение, было то, что посетителям приходилось проникать в зда- ние не через двери, а через окна. Таким образом и проникли Атос и Арамис в переднюю дворца. Она была переполнена лакеями, так как в приемной находилось с десяток разных са- новников. - Боже мой! - воскликнул Арамис. - Посмотрите, Атос. Неужели возгор- дившийся коадъютор заставит нас дожидаться в передней? Атос улыбнулся. - Милый друг, - ответил он, - надо считаться с положением людей, с которыми имеешь дело. Этот коадъютор в настоящее время один из семи или восьми королей, правящих Парижем, и у него целый двор. - Поэтому велим доложить о себе, и если прием его нам не понравится, пусть он без нас занимается делами Франции и своими собственными. Наше дело сейчас - подозвать лакея и вручить ему полпистоля. - Посмотрите!.. Я не ошибаюсь... ну, конечно, это Базен! Поди-ка сю- да, плут ты этакий! Базен, проходивший в эту минуту в своем духовном облачении через пе- реднюю, обернулся и, нахмурившись, посмотрел в их сторону, желая знать, кто тот дерзкий, который решился так позвать его. Но едва узнал он Ара- миса, как тотчас же обратился из тигра в ягненка и подошел к обоим друзьям. - Как, это вы, господин шевалье? Это вы, граф? - воскликнул он. - Вы здесь в ту самую минуту, когда мы так беспокоимся о вас! О, как я счаст- лив снова вас видеть! - Хорошо, хорошо, друг Базен, - сказал Арамис, - без комплиментов. Мы пришли, чтобы повидать господина коадъютора; но мы спешим, и нам необхо- димо видеть его сейчас же. - Конечно, - сказал Базен, - сию же минуту! Таких вельмож, как вы, не заставляют ждать в передней. Только в настоящую минуту у него секретная беседа с неким господином де Брюи. - Де Брюи! - воскликнули Атос и Арамис в один голос. - Да, докладывая о нем, я хорошо запомнил его имя. Вы с ним знакомы, сударь? - добавил Базен, обернувшись к Арамису. - Кажется, я его знаю. - Что касается меня, - сказал Базен, - то он был до такой степени плотно закутан в свой плащ, что я совершенно не мог рассмотреть его ли- ца. Теперь я пойду доложить о вас; может быть, мне и посчастливится. - Не нужно. Мы отложим свидание с господином коадъютором до другого раза, не так ли, Атос? - Как вам будет угодно, - сказал граф. - Да, ему нужно обсудить слишком много важных дел с этим господином де Брюи.
... Это не был брак по любви. Маркиз женился по настоянию друзей и, так как
ему было все равно, предоставил им выбор невесты; однако ни он, ни она ни
разу об этом не пожалели. В течение всех четырнадцати лет их совместной
жизни он был неизменно учтив с женой, поскольку не мыслил иного отношения к
женщине, и оставался ей неизменно верен, поскольку его влекли только
духовные радости. Но хотя Франсуаза родила ему пятерых детей, хотя она была
ему не только женой, но и матерью, ограждавшей его от денежных забот,
домашних хлопот и волнений, он совсем не знал ее и даже не подозревал, что
не знает, - она была для него просто Франсуазой. Теперь же она казалась ему
непостижимо величественной и даже страшной, и не потому, что ее уже не было
в живых, а потому, что она умерла, окруженная ореолом самоотверженного
материнства. Если бы Франсуаза узнала, что ее смерть пробудит в маркизе это новое
чувство робости перед ней, она бы беспредельно удивилась. Ее отчаянная
одинокая борьба за жизнь троих детей, заболевших тифом, представилась бы ей
(если бы она вообще хоть на минуту задумалась над этим) вполне естественной,
- ведь она была матерью. Но Франсуаза, женщина бесхитростная да к тому же не
имевшая ни минуты свободного времени, не обременяла себя отвлеченными
размышлениями о разнице между долгом матери и долгом отца и не раздумывая
рисковала жизнью, оберегая в то же время от болезни своего мужа. Жизнь
выдающегося ученого была слишком драгоценна, чтобы подвергать ее опасности.
Он же ни во что не вмешивался - не из трусости, а просто потому, что он
вообще никогда ни во что не вмешивался. Маркиз полностью доверял Франсуазе,
и ему так же не могло прийти в голову усомниться в ее житейской мудрости,
как ей оспаривать его суждение о каком-нибудь папирусе. И вот теперь, вырвав
у смерти одного ребенка, она последовала в могилу за двумя другими,
беспокоясь на смертном ложе только о том, сумеют ли слуги без нее содержать
детей в чистоте и хорошо варить кофе. Старший из мальчиков, Анри, шел рядом с отцом и горько плакал...
