- Надо надеяться! - сказал Атос. - Не окажет ли нам его высочество честь принять нас? - Еще бы! Немедленно же. Можете быть уверены, что вас его высочество всегда примет. Следуйте за мной. Я буду иметь честь ввести вас. Рошфор прошел вперед. Все двери распахнулись настежь перед ним и его друзьями. Они застали Бофора, когда он садился за ужин, благодаря мно- жеству хлопот в этот вечер запоздавший. Не успел Рошфор доложить принцу о посетителях, как тот тотчас же отодвинул в сторону стул, на который собирался сесть, и устремился навстречу обоим друзьям. - А, это вы? Здравствуйте, господа! Вы пришли разделить со мной ужин, не так ли? Буажоли, предупреди Нуармона, что у меня два гостя. Вы знаете Нуармона, не правда ли, господа? Это мой дворецкий, преемник дяди Марто. Он готовит прекраснейшие пироги, как вам известно. Буажоли, скажи ему, чтобы он подал нам лучший из своих пирогов, но только не такой, какой он приготовил для Ла Раме. Слава богу, нам теперь нет надобности в веревоч- ных лестницах, кинжалах и грушах. - Ваше высочество, - сказал Атос, - не беспокойте из-за нас вашего знаменитого дворецкого, разнообразные и многочисленные таланты которого нам хорошо известны. Сегодня вечером, с разрешения вашего высочества, мы хотели бы только осведомиться о вашем здоровье и выслушать ваши приказа- ния. - О, что касается моего здоровья, то вы сами видите, господа, оно превосходно. Здоровье, выдержавшее пять лет Венсенской крепости под на- чалом господина Шавиньи, устоит решительно против всего. А что касается моих приказаний, признаюсь, я в большом затруднении на этот счет. Здесь каждый отдает приказания, какие ему вздумается, и если так будет продол- жаться, я кончу тем, что вовсе перестану их отдавать. - В самом деле? - сказал Атос. - Я думал, что парламент рассчитывал на взаимное согласие принцев. - Да, наше согласие! Хорошее согласие! Что касается герцога Бульонс- кого, то с ним еще можно поладить: у него подагра, и он не покидает пос- тели. Но что касается господина д'Эльбефа и его слоноподобных сыновей... Вам известны, господа, куплеты, написанные на герцога д'Эльбефа? - Нет, монсеньер. - Неужели? И герцог запел: Д'Эльбеф и сыновья его Не устрашатся ничего: Они на площадях столицы Не устают грозить и злиться, Но лишь до дела мы дойдем, Сейчас же хвостик подожмем. И спесь и гордость на словах, Но дальше слов - мы ни на шаг. - Но коадъютор, надеюсь, не таков? - спросил Атос. - С коадъютором еще хуже! Избави нас бог от этих бунтующих попов, в особенности когда у них латы под рясой. Вместо того чтобы спокойно си- деть в своем епископском доме и служить мессы по случаю побед, которых мы не одерживаем или при которых нас бьют, знаете вы, что он делает? - Нет. - Он формирует свой собственный полк, именуемый им "коринфским", наз- начает, словно он маршал, лейтенантов и капитанов и, словно король, - полковников.
..... Я думаю, что, когда на все и вся снизойдет великая тишина, музыка наконец восторжествует. Когда все снова всосется в матку времени, хаос вернется на землю, а хаос -- партитура действительности. Ты, Таня, -- мой хаос. поэтому-то я и пою. Собственно, это даже и не я, а умирающий мир, с которого сползает кожура времени. Но я сам еще жив и барахтаюсь в твоей матке, и это моя действительность. Дремлю... Физиология любви. Отдыхающий кит со своим двухметровым пенисом. Летучая мышь -- penis libre. Животные с костью в пенисе. Следовательно, "костостой"... "К счастью, -- говорит Гурмон, -- костяная структура утрачена человеком". К счастью? Конечно, к счастью. Представьте себе человечество, ходящее с костостоем. У кенгуру два пениса -- один для будней, другой для праздников. Дремлю... Письмо от женщины, спрашивающей меня, нашел ли я название для моей книги. Название? Конечно: "Прекрасные лесбиянки". Ваша анекдотическая жизнь. Это фраза господина Боровского. Я завтракал с ним в среду. Его жена -- высохшая корова -- во главе стола. Она учит сейчас английский. И ее любимое слово -- "filthy", что значит "грязный", "отвратительный", "мерзкий". Вам не понадобится много времени, что?" разобраться, что это за язвы на заднице, эти Боровские. Но подождите... Боровский носит плисовые костюмы и играет на аккордеоне. Неотразимое сочетание, особенно если учесть, что он неплохой художник. Он уверяет, что он поляк, но это, конечно, неправда. Он -- еврей, этот Боровский, и его отец был филателистом. Вообще весь Монпарнас -- сплошные евреи. Или полуевреи, что даже хуже. И Карл, и Пола, и Кронстадт, и Борис, и Таня, и Сильвестр, и Молдорф, и Люсиль. Все, кроме Филмора. Генри Джордан Освальд тоже оказался евреем. Луи Никольс -- еврей. Даже ван Норден и Шери -- евреи. Фрэнсис Блейк -- еврей или еврейка. Титус -- еврей. Я засыпан евреями, как снегом. Я пищу это для своего приятеля Карла, отец которого тоже еврей. Это все необходимо понять. Из всех этих евреев самая очаровательная -- Таня, и ради нее я бы сам стал евреем...
