Мы сможем считать себя в безопасности только повидавшись с Маза- рини; да и то... - Черт возьми! - буркнул Портос. - А что мы скажем Мазарини? - Предоставьте мне действовать, у меня есть план. Смеется хорошо тот, кто смеется последний. Кромвель силен, а Мазарини хитер, но все же я предпочитаю иметь дело с ними, чем с покойным мистером Мордаунтом. - Ах, - не удержался Портос, - как это успокоительно звучит: 'покой- ный мистер Мордаунт! - Ну, конечно, - отвечал д'Артаньян. - А теперь - в путь. И оба они, не теряя ни минуты, направились прямой дорогой в Париж. За ними следом шел Мушкетон; всю ночь он мерз, но теперь, уже через чет- верть часа, ему стало очень жарко.
XXXIII ВОЗВРАЩЕНИЕ
Атос и Арамис отправились путем, указанным д'Артаньяном. Они шли так быстро, как только могли. Им казалось, что если даже их и арестуют, то лучше, если это случится вблизи Парижа. Каждый вечер, опасаясь быть арестованными ночью, они чертили или на стенках, или на окнах условленные знаки; но каждое утро их заставало - к великому их изумлению - свободными. По мере того как они приближались к Парижу, великие события, потря- савшие на их глазах Англию, исчезали из их памяти, как сон; напротив, те, которые в их отсутствие волновали Париж и Францию, вставали перед ними и словно шли им навстречу. За время их щестинедельного отсутствия во Франции произошло столько небольших событий, что в общей сложности они составляли одно большое. Парижане в одно прекрасное утро проснулись без королевы и короля. Это их так поразило, что они никак не могли успокоиться, даже тогда, когда уз- нали, что вместе с королевой исчез, к великой их радости, и Мазарини. Первым чувством, охватившим Париж, когда он узнал о бегстве в Сен-Жермен, - с подробностями которого читатель уже знаком, - был неко- торый испуг, вроде того, какой охватывает ребенка, когда он ночью прос- нется и вдруг увидит, что он один и около него никого нет. Парламент взволновался; постановлено было избрать депутацию, которая должна была отправиться к королеве и умолить ее не лишать долее Париж своего коро- левского присутствия. Но королева, с одной стороны, еще находилась под впечатлением победы при Лансе, а с другой - была горда своим столь удачно совершенным бегством. Депутаты не только не добились чести быть принятыми, но должны были простоять на улице, дожидаясь, пока канцлер - тот самый канцлер Сегье, которого мы видели в "Трех мушкетерах", когда он так усердно ис- кал письмо чуть ли не в самом корсаже королевы, - не вынес им ультиматум двора, гласивший, что если парламент не смирится перед величием коро- левской власти и не выразит единогласно своего раскаяния по всем вопро- сам, вызвавшим разногласия между ним и двором, то завтра же Париж будет осажден: в предвидении этой осады герцог Орлеанский уже овладел мостом Сен-Клу, а принц Конде, гордый своей ланской победой, уже занял своими войсками Шарантон и Сен-Дени.
... Я не имел права так поступать. - Ну, уж Яго-то, - сказал Яго, - вы приятным человеком не назовете! - На подмостках трудно найти кого-нибудь симпатичнее, - заявил бюст. - Чем я?! - ошеломленно спросил Яго. Бюст кивнул, потерял равновесие, сорвался со своего постамента и стукнулся носом об пол - скульптор не предусмотрел, что ему захочется кивать. Костюмер кинулся к нему и, рассыпаясь в извинениях и сожалениях, смахнул с Барда пыль и водворил его на прежнее место, - к счастью, целого и невредимого. - Я помню пьесу, в которой вы участвуете, - сказал бюст, нисколько не смущенный своим падением. - В стихах я дал себе там волю! Чертовски хорошо получилось - в самом звучании строф слышался вопль человеческой души. О смысле я особенно не заботился, а просто подбирал все самые великолепные слова, какие только мог найти. Это выходило чудесно, можете мне поверить: трубы и барабаны, Пропонтида и Геллеспонт, и злобный турок из Алеппо, и глаза, роняющие слезы, точно аравийские деревья - целебную смолу: самая невероятная, притянутая за уши чепуха, но какая музыка! Так вот: я начал пьесу с двумя ужасающими злодеями, а вернее - со злодеем и злодейкой. - Злодейкой? - повторил Яго. - Вы что-то путаете. В "Отелло" нет ни одной злодейки. - Я же вам говорю: в этой пьесе нет ни злодеек, ни злодеев, - сказал бессмертный Вильям, - однако вначале злодейка там была. - Но кто? - спросил костюмер. - Дездемона, кто же еще, - ответил Бард. - Я задумал великолепнейшую, коварную, развращенную до мозга костей венецианку, которая должна была ввергнуть Отелло в отчаяние, бесстыдно его обманув. В первом акте это все есть. Но я не вытянул. Она, вопреки моей воле, вышла очень милой. К тому же я увидел, что это и не обязательно, что я могу добиться куда большего эффекта, сделав ее ни в чем не повинной. И я не устоял перед соблазном - я никогда не мог удержаться, чтобы не прибегнуть к эффекту. Это был грех против человеческой природы, и я получил по заслугам, потому что такое изменение превратило пьесу в фарс...
