Двадцать лет спустя

- Ты все гребешь? - обратился нему Атос.
Гримо утвердительно кивнул головой.
- А зачем?
- Я греюсь.
Действительно, у всех других зуб на зуб не попадал от стужи, а у Гри-
мо на лбу крупными каплями выступил пот.
Вдруг Мушкетон испустил радостный крик и высоко поднял над головой
руку, вооруженную бутылкой.
- О! - ликовал он, передавая бутылку Портосу. - О, дорогой господин,
мы спасены. В лодке есть съестное.
Он стал проворно рыться под скамейкой, откуда вытащил столь драгоцен-
ный предмет. Там оказалась еще дюжина таких бутылок, хлеб и кусок соло-
нины.
Нет надобности говорить, что эта находка развеселила всех, за исклю-
чением Атоса.
- Черт побери! - воскликнул Портос (а читатель помнит, что он был го-
лоден уже, когда садились в фелуку). - Удивительно, как от волнения пус-
теет в желудке!
Он залпом выхлебнул бутылку и один съел добрую треть хлеба и солони-
ны.
- Ну а теперь спите или постарайтесь уснуть, - сказал Атос. - Я оста-
нусь на вахте.
Для всякого иного человека, не такого закала, как наши храбрые иска-
тели приключений, подобное предложение показалось бы смешным. В самом
деле, они промокли до костей, дул ледяной ветер, только что пережитое
должно было помешать им заснуть. Но у этих избранные людей с железной
волей, закаленных всевозможными лишениями, ничто не могло вызвать бес-
сонницы, если наступало время для сна и он был необходим.
И вот каждый из них, вполне доверяя кормчему, устроился поудобнее и
постарался воспользоваться советом Атоса. Атос же, сидя у руля и устре-
мив взгляд к небу, где он старался прочесть дорогу во Францию, остался
один сидеть, как и обещал, задумчиво бодрствуя и направляя шлюпку по
назначенному ей пути.
После нескольких часов сна путешественники были разбужены Атосом.
Первые утренние лучи уже озарили голубоватую поверхность моря. Впере-
ди них, на расстоянии десяти мушкетных выстрелов, виднелась какая-то
темная масса, над которой поднимался треугольный парус, узкий и длинный,
как крыло ласточки.
- Корабль! - в один голос вскричали радостно четверо друзей, которым
вторили - каждый по-своему - слуги.
Действительно, это было транспортное судно, шедшее из Дюнкерка в Бу-
лонь.
Голоса четырех мушкетеров, Блезуа и Мушкетона слились в единый мощный
крик, перекатывавшийся по упругой водной глади, а Гримо молча надел шап-
ку на конец весла и поднял его, стараясь привлечь внимание плывущих.
Через четверть часа шлюпка с корабля взяла их на буксир; они перешли
на палубу дюнкерского судна. Гримо, от имени своего хозяина, предложил
шкиперу двадцать гиней.
А в девять часов утра, благодаря попутному ветру, наши французы прис-
тали к берегу своей родины.
- Черт возьми! Как уверенно здесь чувствуешь себя, - говорил Портос,
зарываясь своими сильными ногами в песок.

Тем временем:

...
Главное - будьте снисходительны. И, как говорил зека Хамраев,
отправляясь на мокрое дело, - с Богом!../

Старый Калью Пахапиль ненавидел оккупантов. А любил он, когда пели
хором, горькая брага нравилась ему, да маленькие толстые ребятишки.
- В здешних краях должны жить одни эстонцы, - говорил Пахапиль, - и
больше никто. Чужим здесь нечего делать...
Мужики слушали его, одобрительно кивая головами.
Затем пришли немцы. Они играли на гармошках, пели, угощали детей
шоколадом. Старому Калью все это не понравилось. Он долго молчал, потом
собрался и ушел в лес.
Это был темный лес, издали казавшийся непроходимым. Там Пахапиль
охотился, глушил рыбу, спал на еловых ветках. Короче - жил, пока русские не
выгнали оккупантов. А когда немцы ушли, Пахапиль вернулся. Он появился в
Раквере, где советский капитан наградил его медалью. Медаль была украшена
четырьмя непонятными словами, фигурой и восклицательным знаком.
"Зачем эстонцу медаль?" - долго раздумывал Пахапиль.
И все-таки бережно укрепил ее на лацкане шевиотового пиджака. Этот
пиджак Калью надевал только раз - в магазине Лансмана.
Так он жил и работал стекольщиком. Но когда русские объявили
мобилизацию, Пахапиль снова исчез.
- Здесь должны жить эстонцы, - сказал он, уходя, - а ванькам, фрицам и
различным гренланам тут не место!..
Пахапиль снова ушел в лес, только издали казавшийся непроходимым. И
снова охотился, думал, молчал. И все шло хорошо.
Но русские предприняли облаву. Лес огласился криком. Он стал тесным, и
Пахапиля арестовали. Его судили как дезертира, били, плевали в лицо.
Особенно старался капитан, подаривший ему медаль.
А затем Пахапиля сослали на юг, где живут казахи. Там он вскоре и умер.
Наверное, от голода и чужой земли...
Его сын Густав окончил мореходную школу в Таллинне, на улице Луизе, и
получил диплом радиста.
По вечерам он сидел в Мюнди-баре и говорил легкомысленным девушкам:
- Настоящий эстонец должен жить в Канаде! В Канаде, и больше нигде...

Довлатов Сергей Донатович
«Зона»