Двадцать лет спустя

Но и это было еще не все. Одиннадцатого числа, когда королева направ-
лялась к обедне в собор Парижской богоматери, что она делала неизменно
каждую субботу, за пей двинулось больше двухсот женщин, крича и требуя
справедливости. Впрочем, у них не было дурных намерений: они хотели
только стать на колени перед королевой и пробудить в ней сострадание. Но
конвой не допустил их, а королева прошла надменно и гордо, не слушая жа-
лоб.
После полудня был снова собран совет, и на нем решено было поддержать
авторитет короля; для этой цели на следующий день, двенадцатого числа,
было назначено заседание парламента.
В тот день, с вечера которого мы и начинаем наш рассказ, десятилетний
король, только что выздоровевший от ветряной оспы, ходил благодарить за
свое исцеление Парижскую богоматерь. Под этим предлогом по королевскому
приказу были собраны все гвардейцы, швейцарцы, мушкетеры и выстроены
вокруг Пале-Рояля, вдоль набережных и Нового моста. Прослушав обедню,
король отправился в парламент, где таким образом неожиданно состоялось
"королевское заседание", и не только подтвердил все прежние эдикты, но
огласил еще пять или шесть новых, один разорительное другого, по словам
кардинала де Реца: И теперь даже первый президент, который, как мы виде-
ли, держал раньше сторону двора, решительно выступил против того, чтобы
короля приводили в парламент для стеснения свободы депутатов.
Но особенно дерзко восстали против новых налогов президент Бланмепиль
и советник Брусель.
Огласив эдикты, король вернулся в Пале-Рояль. Народ толпился на его
пути. Все знали, что он возвращается из парламента, но неизвестно было,
ходил ли он туда, чтобы защитить народ, или для того, чтобы сильнее при-
теснить его. Вот почему на всем пути его не раздалось ни одного радост-
ного крика, ни одного приветствия по случаю его выздоровления. Лица го-
рожан, напротив, были мрачны и беспокойны; на некоторых выражалась даже
угроза.
Хотя король вернулся во дворец, войска остались на своих местах, -
боялись, как бы не вспыхнул мятеж, когда станут известны результаты за-
седания парламента. И правда, едва лишь разнесся слух, что король, вмес-
то того чтобы облегчить налоги, еще более их увеличил, люди сейчас же
стали собираться кучками, послышались громкие жалобы и крики: "Долой Ма-
зарини! Да здравствует Брусель! Да здравствует Бланмениль!"
Народ знал, что Брусель и Бланмениль говорили в его пользу, и хотя их
красноречие пропало даром, он тем не менее был им благодарен.
Толпу хотели разогнать, хотели заставить ее замолчать, но, как всегда
бывает в таких случаях, она только разрасталась и крики усиливались.
Королевским гвардейцам и швейцарцам был отдан приказ не только сдер-
живать толпу, но и выслать патрули на улицы Сен-Дени и Сен-Мартен, где
сборища казались особенно многочисленными и возбужденными; тут в Па-
ле-Рояле доложили о приезде купеческого старшины.

Источник: Библиотека Максима Мошкова

Страницы: (538) : 1 2 34 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 ... >>

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... В этот период все, чем я был в предыдущие десятки тысяч моих жизней, боролось во мне, в моей еще не сложившейся душе, стремясь воплотить себя во мне и стать мною. Нелепо, не правда ли? Но вспомни, мой читатель, который, как я надеюсь, будет странствовать со мной во времени и пространстве, вспомни, прошу, мой читатель, что я немало размышлял над этими предметами, что долгие, долгие годы, в бесконечном мраке, пропахшем кровью и потом, я оставался наедине с моими другими «я», и общался с ними, и изучал их. Я вновь претерпел горе и муки былых существований, чтобы принести тебе познание, которое ты разделишь со мной как нибудь на досуге, спокойно перелистывая страницы моей книги. Итак, как я уже сказал, в возрасте трех, четырех и пяти лет я еще не был самим собой. Я еще только выкристаллизовывался, обретая форму, в сосуде моего тела, и могучее неизгладимое прошлое, определяя, чем я стану, воздействовало на ту смесь, из которой я должен был сложиться. Это не мой голос раздавался по ночам, исполненный страха перед чем то хорошо известным, что мне, без сомнения, не было и не могло быть известно. И не о том же ли самом говорят мои детские пристрастия, вспышки ярости или приступы хохота? Чужие голоса звучали в моем голосе, голоса живших когда то встарь мужчин и женщин, голоса теней — моих предков. И когда я вопил в бешенстве, в этом вопле слышался вой зверей, более древних, чем горы, и в детском моем неистовом, истерическом, яростном визге находили отзвук дикие, бессмысленные крики зверей, населявших землю в доисторические времена, еще до появления Адама. Ну вот, я и выдал свою тайну. Багровая ярость! Вот что погубило меня в этой, нынешней жизни. Вот по милости чего через каких нибудь несколько недель меня выведут из этой камеры и потащат к высокому шаткому помосту, над которым болтается крепкая веревка. И с помощью этой веревки меня повесят за шею, и я буду висеть на ней, пока не умру. Багровая ярость всегда была причиной моей гибели во всех моих воплощениях, ибо багровая ярость — это роковое, гибельное наследие, выпавшее на мою долю еще во времена покрытых слизью существ, когда наш мир только создавался...

Джек Лондон (Jack London)
«Смирительная рубашка»