Вскоре обоих насильников вызвали в окружной суд в Ичин. Оба. объясняли свои поступки пьяным состоянием и свидетелями выставляли содержателя-п..
нности испытав безмерность блаженства, в силу этой безмерности захотел большего, и сила жажды создала двойственность, единое стало двойным, цельное - множественным, одно стало д..
- Мы все огорчены твоей бедой, Гуния, - прибавила третья. Но в душе все женщины радовались тому, что этих злосчастных одеял, предмета всеобщей зависти, не стало...
С своей стороны, парламентские докладчики девятого числа явились к кардиналу, и один из них от лица всех остальных говорил так решительно и смело, что кардинал был изумлен; он отпустил их, сказав, как и герцог Орлеанский: "Посмотрим" И вот, чтобы посмотреть, был созван совет; послали за управляющим фи- нансами д'Эмери. Народ ненавидел этого д'Эмери: во-первых, потому, что он управлял фи- нансами, а управляющего финансами всегда ненавидят, во-вторых, надо признаться, он этого в самом деле заслуживал. Это был сын лионского банкира Партичелли, который после банкротства переменил фамилию и стал называться д'Эмери. Кардинал Ришелье, заметив в нем большие финансовые способности, представил его Людовику XIII под именем д'Эмери и, желая назначить его управляющим финансами, расхвалил его. - Чудесно! - ответил король. - Я очень рад, что вы предлагаете д'Эме- ри на это место, где нужен человек честный. Мне говорили, что вы покро- вительствуете мошеннику Партичелли, и я боялся, что вы заставите меня взять его. - Государь, - ответил кардинал, - будьте покойны: Партичелли, о кото- ром угодно было вспомнить вашему величеству, уже повешен. - А, тем лучше! - воскликнул король. - Значит, не напрасно называют меня Людовиком Справедливым. И он подписал назначение д'Эмери. Этот самый д'Эмери и был теперь управляющим финансами. За пим послали от имени министра; он прибежал бледный, перепуганный и рассказал, что его сына чуть не убили сегодня на дворцовой площади: его узнали, окружили и стали поносить за роскошь, в которой жила его жена, - ее покои были обиты красным бархатом с золотой бахромой. Она была до- черью Николя Ле-Камю, секретаря с 1617 года, который пришел в Париж с двадцатью ливрами в кармане, а недавно, оставив для себя сорок тысяч ливров ренты, разделил между своими детьми девять миллионов. Сына д'Эмери едва не задушили. Один из бунтовщиков предлагал мять его до тех пор, пока из него не выжмут награбленного золота. Управляющий финансами был слишком взволнован происшествием с сыном, чтобы рассуждать спокойно, и совет ничего не решил в этот день. На следующий день первый президент парламента Матье Моле, смелость которого в подобных обстоятельствах, по словам кардинала де Реца, равня- лась храбрости герцога Бофора и принца Конде, иначе говоря, двух лиц, считавшихся самыми отважными во всей Франции, - этот первый президент на другой день тоже подвергся нападению: народ угрожал разделаться с ним за все учиненное зло. Однако первый президент ответил со своим обычным спо- койствием, не волнуясь и не выказывая удивления, что если смутьяны не подчинятся воле короля, то он велит поставить на площадях виселицы и тотчас же вздернет на них самых буйных. На это ему сказали, что виселицы давно пора поставить: они пригодятся, чтобы вздернуть на них судей-лихо- имцев, покупающих себе милость двора ценой народной нищеты.
»Du,« sagte er flusternd, »gelt, du bist ja jetzt verheiratet?«
»Ja, freilich.«
»Eben drum. – Wei?t du, deine Frau kennt mich nicht; es kann sein, sie
hat keine Freude. Storen mag ich euch nicht.«
»Ach was storen!« lachte Rothfu?, tat die Ture weit auf und drangte
Knulp in die helle Stube. Da hing uber einem gro?en E?tisch an drei
Ketten die gro?e Petroleumlampe, ein leichter Tabaksrauch schwebte in
der Luft und drangte in dunnen Zugen nach dem hei?en Zylinder hin, wo er
hastig emporwirbelte und verschwand. Auf dem Tisch lag eine Zeitung und
eine Schweinsblase voll Rauchtabak, und von dem kleinen schmalen
Kanapee an der Querwand sprang mit halber und verlegener Munterkeit, als
sei sie in einem Schlummer gestort worden und wolle es nicht merken
lassen, die junge Hausfrau auf. Knulp blinzelte einen Augenblick wie
verwirrt am scharfen Licht, sah der Frau in die hellgrauen Augen und gab
ihr mit einem hoflichen Kompliment die Hand.
»So, das ist sie,« sagte der Meister lachend. »Und das ist der Knulp,
mein Freund Knulp, wei?t du, von dem wir auch schon gesprochen haben. Er
ist naturlich unser Gast und kriegt das Gesellenbett. Es steht ja doch
leer. Aber zuerst trinken wir einen Most miteinander, und der Knulp mu?
was zu essen haben. Es war doch noch eine Leberwurst da, nicht?«
Die Meisterin lief hinaus, und Knulp sah ihr nach.
»Ein bi?chen erschrocken ist sie doch,« meinte er leise. Aber Rothfu?
wollte das nicht zugeben.
»Kinder habet ihr noch keine?« fragte Knulp.
Da kam sie schon wieder herein, brachte auf einem Zinnteller die Wurst
und stellte das Brotbrett daneben, das in seiner Mitte einen halben Laib
Schwarzbrot trug, sorglich mit dem Anschnitt nach unten gestellt, und um
dessen Rundung im Kreise die erhaben geschnitzte Inschrift lief: Gib uns
heute unser taglich Brot.
»Wei?t du, Lis, was der Knulp mich gerade gefragt hat?«
