Она, разумеется, подала на него в суд. Годадласко
был арестован и на очной ставке с моей матерью оскорбил ее грубым ругательством...
Но пока я добежал до него по каким-то узким, грязным и глухим переулкам, Давыдка уже вышел закрывать ставни на своем убогом окошке, собрался тушить свет и запирать двери...
Подумать только, день-деньской на ногах, пожимаешь руки, произносишь речи или того хуже - слушаешь их сам! Кричишь "ура" королю и родине и салютуешь флагу, пока рука не онемеет!..
- Так вы оставляете эти девятьсот тысяч франков мадемуазель Валентине де Вильфор? - спросил нотариус, считавший, что ему остается только впи- сать этот пункт, но желавший все-таки удостовериться в согласии Нуартье и дать в нем удостовериться всем свидетелям этой необыкновенной сцены. Валентина отошла немного в сторону и плакала, опустив голову; старик взглянул на нее с выражением глубокой нежности; потом, глядя на нотариу- са, самым выразительным образом замигал. - Нет? - сказал нотариус. - Как, разве вы не мадемуазель Валентину де Вильфор назначаете вашей единственной наследницей? Нуартье сделал знак, что нет. - Вы не ошибаетесь? - воскликнул удивленный нотариус. - Вы действи- тельно говорите нет? - Нет! - повторил Нуартье. - Нет! Валентина подняла голову; она была поражена не тем, что ее лишают наследства, но тем, что она могла вызвать то чувство, которое обычно внушает такие поступки. Но Нуартье глядел на нее с такой глубокой нежностью, что она восклик- нула: - Я понимаю, дедушка, вы лишаете меня только своего состояния, но не своей любви? - Да, конечно, - сказали глаза паралитика, так выразительно закрыва- ясь, что Валентина не могла сомневаться. - Спасибо, спасибо! - прошептала она. Между тем этот отказ пробудил в сердце г-жи де Вильфор внезапную на- дежду, она подошла к старику. - Значит, дорогой господин Нуартье, вы оставляете свое состояние ва- шему внуку Эдуарду де Вильфор? - спросила она. Было что-то ужасное в том, как заморгал старик; его глаза выражали почти ненависть. - Нет, - пояснил нотариус. - В таком случае - вашему сыну, здесь при- сутствующему? - Нет, - возразил старик. Оба нотариуса изумленно переглянулись; Вильфор и его жена покраснели: один от стыда, другая - от злобы. - Но чем же мы провинились перед вами, дедушка? - сказала Валентина. - Вы нас больше не любите? Взгляд старика бегло окинул Вильфора, потом его жену и с выражением глубокой нежности остановился на Валентине. - Послушай, дедушка, - сказала она, - если ты меня любишь, то как же согласовать твою любовь с тем, что ты сейчас делаешь. Ты меня знаешь, ты знаешь, что я никогда не думала о твоих деньгах. К тому же говорят, что я получила большое состояние после моей матери, слишком даже большое. Объясни же, в чем дело? Нуартье уставился горящим взглядом на руку Валентины. - Моя рука? - Спросила она. - Да, - показал Нуартье. - Ее рука! - повторили все присутствующие. - Ах, господа, - сказал Вильфор, - вы же видите, что все это беспо- лезно и что мой бедный отец не в своем уме. - Я понимаю! - воскликнула вдруг Валентина. - Мое замужество, дедуш- ка, да? - Да, да, да, - три раза повторил паралитик, сверкая гневным взором каждый раз, как он поднимал веки. - Ты недоволен нами из-за моего замужества, да? - Да.
Клянусь вам, редко видел свет, Чтоб можно было с юных лет В такую святость облачиться! Про вас весь город говорит, Как о затворнице прекрасной, Чей строгий дух и разум ясный Над всеми прочими царит. Вам скажет каждый человек, Что мир чрез вас преобразился, Что Рим Валенсией затмился И золотой вернулся век; Что в вас одной заключена Вся прелесть, вся краса, земная, Что красота и жизнь такая Одним лишь ангелам дана. Никто из молодых людей На вас поднять не смеет взгляда; Святая жизнь для вас ограда От легкомысленных затей.
Леонарда
Все будет, Марта, милый друг, Как порешит господь, не так ли? Мирская слава - вспышка пакли: Пылает миг - и гаснет вдруг. Я не хочу греметь в веках, Былую доблесть воскрешая, Как Артемисия, вкушая Уже похолодевший прах, Иль уподобиться другим, Той, что надменно умирала, Но посмотреть не пожелала, Как чудище вступает в Рим; Иль той жене, что очертила Тень мужа углем на стене И после с мертвым наравне Ее благоговейно чтила. Я жажду только одного, Меня влечет одно призванье - Нести достойно вдовье званье; И мне не надо никого...
