ПОГОРЕЛОВ. Что ты? Я рад... МАШЕНЬКА. Она приехала утром. Мы с ней так редко) виделись, но она меня любит. Впрочем, увидишь сам. Маман - забавная женщина...
И задачей культурного антрополога стало разъяснение, что существует и иное мышление, которое отличается от западного, но, тем..
Когда они ушли и я сам попытался манипулировать компьютером, он немедленно превратился в сибирского тигра.
Я пытался работать н..
- А все-таки, - продолжал Моррель, - для меня он убедителен, потому что я человек чувства, интуиции и за десять лет службы не раз обязан был жизнью молниеносному наитию, которое вдруг подсказывает отклониться вправо или влево, чтобы пуля, несущая смерть, пролетела мимо. - Дорогой Максимилиан, почему вы не приписываете моим молитвам, что пули отклоняются от своего пути? Когда вы там, я молю бога и свою мать уже не за себя, а за вас. - Да, с тех пор как мы узнали друг друга, - с улыбкой сказал Моррель, - но прежде, когда я еще не знал вас, Валентина? - Ну, хорошо, злой вы; если вы не хотите быть мне ничем обязанным, вернемся к примеру, который вы сами признаете нелепым. - Так вот посмотрите в щелку: видите там, под деревом, новую лошадь, на которой я приехал? - Какой чудный конь! Почему вы не подвели его сюда? Я бы поговорила с ним. - Вы сами видите, это очень дорогая лошадь, - сказал Максимилиан. - А вы знаете, что мои средства ограничены, Валентина, и я, что называется, человек благоразумный. Ну, так вот, я увидел у одного торговца этого ве- ликолепного Медеа, как я его зову. Я справился о цене; мне ответили: че- тыре с половиной тысячи франков; я само собой должен был перестать им восхищаться и ушел, признаюсь, очень огорченный, потому что лошадь смот- рела на меня приветливо, ласкалась ко мне и гарцевала подо мной самым кокетливым и очаровательным образом. В тот вечер у меня собрались прия- тели - Шато-Рено, Дебрэ и еще человек пять-шесть повес, которых вы имее- те счастье не знать даже по именам. Вздумали играть в бульот; я никогда не играю в карты, потому что я не так богат, чтобы проигрывать, и не так беден, чтобы стремиться выиграть. Но это происходило у меня в доме, и мне не оставалось ничего другого, как послать за картами. Когда мы садились играть, приехал граф Монте-Кристо. Он сел к столу, стали играть, и я выиграл - я едва решаюсь вам в этом признаться, Вален- тина, - я выиграл пять тысяч франков. Гости разошлись около полуночи. Я не выдержал, нанял кабриолет и поехал к этому торговцу. Дрожа от волне- ния, я позвонил, тот, кто открыл мне дверь, вероятно, принял меня за су- масшедшего. Я бросился в конюшню, заглянул в стойло. О, счастье! Медеа мирно жевал сено. Я хватаю седло, сам седлаю лошадь, надеваю уздечку. Медеа подчиняется всему этому с полной охотой. Затем, сунув в руки оше- ломленному торговцу четыре с половиной тысячи франков, я возвращаюсь до- мой - вернее, всю ночь езжу взад и вперед по Елисейским Полям. И знаете? В окнах графа горел свет, мне показалось, что я вижу на шторах его тень. Так вот, Валентина, я готов поклясться, что граф знал, как мне хочется иметь эту лошадь, и нарочно проиграл, чтобы я мог ее купить. - Милый Максимилиан, - сказала Валентина, - вы, право, слишком большой фантазер... Вы недолго будете меня любить... Человек, который, подобно вам, витает в поэтических грезах, не сможет прозябать в такой монотонной любви, как наша... Но, боже мой, меня зовут... Слышите? - Валентина, - сказал Максимилиан, - через щелку... ваш самый ма- ленький пальчик... чтоб я мог поцеловать его. - Максимилиан, ведь мы условились, что будем друг для друга только два голоса, две тони! - Как хотите, Валентина. - Вы будете рады, если я исполню ваше желание? - О, да! Валентина взобралась на скамейку и протянула не мизинец в щелку, а всю руку поверх перегородки. Максимилиан вскрикнул, вскочил на тумбу, схватил эту обожаемую руку и припал к ней жаркими губами, но в тот же миг маленькая ручка выскользну- ла из его рук, и Моррель слышал только, как убегала Валентина, быть мо- жет, испуганная пережитым ощущением.
... A rough wooden
bench had been placed against the trunk; and on this Montanelli sat down.
Arthur was studying philosophy at the university; and, coming to a
difficulty with a book, had applied to "the Padre" for an explanation of the
point. Montanelli was a universal encyclopaedia to him, though he had never
been a pupil of the seminary. "I had better go now," he said when the passage had been cleared up;
"unless you want me for anything." "I don't want to work any more, but I should like you to stay a bit if
you have time." "Oh, yes!" He leaned back against the tree-trunk and looked up through
the dusky branches at the first faint stars glimmering in a quiet sky. The
dreamy, mystical eyes, deep blue under black lashes, were an inheritance
from his Cornish mother, and Montanelli turned his head away, that he might
not see them. "You are looking tired, carino," he said. "I can't help it." There was a weary sound in Arthur's voice, and the
Padre noticed it at once. "You should not have gone up to college so soon; you were tired out
with sick-nursing and being up at night. I ought to have insisted on your
taking a thorough rest before you left Leghorn." "Oh, Padre, what's the use of that? I couldn't stop in that miserable
house after mother died. Julia would have driven me mad!" Julia was his eldest step-brother's wife, and a thorn in his side. "I should not have wished you to stay with your relatives," Montanelli
answered gently. "I am sure it would have been the worst possible thing for
you. But I wish you could have accepted the invitation of your English
doctor friend; if you had spent a month in his house you would have been
more fit to study." "No, Padre, I shouldn't indeed! The Warrens are very good and kind, but
they don't understand; and then they are sorry for me,--I can see it in all
their faces,--and they would try to console me, and talk about mother...
