Тотчас же восемь или десять матросов, из которых он состоял, бросились кто к шкотам, кто к брасам, кто к фалам, кто к кливер-ниралам, кто к гатовам. Молодой моряк окинул их беглым взглядом и, видя, что команда выполня- ется, опять повернулся к своему собеседнику. - А как же случилось это несчастье? - спросил арматор, возобновляя прерванный разговор. - Да самым неожиданным образом. После продолжительного разговора с комендантом порта капитан Леклер в сильном возбуждении покинул Неаполь; через сутки у него началась горячка; через три дня он был мертв... Мы похоронили его как полагается, и теперь он покоится, завернутый в холст с ядром в ногах и ядром в головах, у острова Дель Джильо. Мы привезли вдове его крест и шпагу. Стоило, - прибавил юноша с нечаяной улыбкой, - стоило десять лет воевать с англичанами, чтобы умереть, как все, в пос- тели! - Что поделаешь, Эдмон! - сказал арматор, который, по-видимому, все более и более успокаивался. - Все мы смертны, и надо, чтобы старые усту- пали место молодым, - иначе все бы остановилось. И так как вы говорите, что груз... - В полной сохранности, господин Моррель, я вам ручаюсь. И я думаю, что вы продешевите, если удовольствуетесь барышом в двадцать пять тысяч франков. И видя, что "Фараон" уже миновал круглую башню, он крикнул: - На марса-гитовы! Кливер-нирал! На бизань-шкот! Якорь к отдаче изго- товить! Приказание было исполнено почти с такой же быстротой, как на военном судне. - Шкоты отдать! Паруса на гитовы! При последней команде все паруса упали, и корабль продолжал скользить еле заметно, двигаясь только по инерции. - А теперь, не угодно ли вам подняться, господин Моррель, - сказал Дантес, видя нетерпение арматора. - Вот и господин Данглар, ваш бухгал- тер, выходит из каюты. Он сообщит вам все сведения, какие вы только по- желаете. А мне надобно стать на якорь и позаботиться о знаках траура. Вторичного приглашения не понадобилось. Арматор схватился за канат, брошенный Дантесом, и с ловкостью, которая сделала бы честь любому моря- ку, взобрался по скобам, вбитым в выпуклый борт корабля, а Дантес вер- нулся на свое прежнее место, уступая разговор тому, кого он назвал Данг- ларом, который, выйдя из каюты, действительно шел навстречу Моррелю. Это был человек лет двадцати пяти, довольно мрачного вида, угодливый с начальниками, нетерпимый с подчиненными. За это, еще более чем за ти- тул бухгалтера, всегда ненавистный матросам, экипаж настолько же его не- долюбливал, насколько любил Дантеса. - Итак, господин Моррель, - сказал Данглар, - вы уже знаете о нашем несчастье? - Да! Да! Бедный капитан Леклер! Это был славный и честный человек! - А главное - превосходный моряк, состарившийся между небом и водой, каким и должен быть человек, которому доверены интересы такой крупной фирмы, как "Моррель и Сын", - отвечал Данглар.
.... А не желаю, право же, Чтоб трутень был мне тесть! Пора уже, пора уже Напрячься и воскресть!
Когда в живых нас тыкали Булавочками колкими - Махали пчелы крыльями, Пищали муравьи, - Мы вместе горе мыкали - Все проткнуты иголками, - Забудем же, кем были мы, Товарищи мои!
Заносчивый немного я, Но - в горле горечь комом: Поймите, я, двуногое, Попало к насекомым! Но кто спасет нас, выручит, Кто снимет нас с доски?! За мною - прочь со шпилечек, Сограждане жуки!
И, как всегда в истории, Мы разом спины выгнули, - Хоть осы и гундосили, Но кто силен, тот прав, - Мы с нашей территории Клопов сначала выгнали И паучишек сбросили За старый книжный шкаф.
Скандал потом уляжется, Зато у нас все дома, И поживают, кажется, Вполне не насекомо. А я - я нежусь ванночкой Без всяких там обид... Жаль, над моею планочкой Другой уже прибит.
1976
История болезни
I. Ошибка вышла
Я был и слаб и уязвим, Дрожал всем существом своим, Кровоточил своим больным Истерзанным нутром, - И, словно в пошлом попурри, Огромный лоб возник в двери И озарился изнутри Здоровым недобром.
И властно дернулась рука: "Лежать лицом к стене!" - И вот мне стали мять бока На липком топчане.
А самый главный - сел за стол, Вздохнул осатанело И что-то на меня завел, Похожее на "дело".
Вот в пальцах цепких и худых Смешно задергался кадык, Нажали в пах, потом - под дых, На печень-бедолагу, - Когда давили под ребро - Как екнуло мое нутро! И кровью харкало перо В невинную бумагу...
