Три мушкетера

Люди эти расхаживали по двору, перекликались, затевали то
ссору, то игру. Чтобы пробить себе путь сквозь эти бушующие людские волны,
нужно было быть офицером, вельможей или хорошенькой женщиной.
Наш юноша с бьющимся сердцем прокладывал себе дорогу сквозь эту
толкотню и давку, прижимая к худым ногам непомерно длинную шпагу, не отнимая
руки от края широкополой шляпы и улыбаясь жалкой улыбкой провинциала,
старающегося скрыть свое смущение. Миновав ту или иную группу посетителей,
он вздыхал с некоторым облегчением, но ясно ощущал, что присутствующие
оглядываются ему вслед, и впервые в жизни д'Артаньян, у которого до сих пор
всегда было довольно хорошее мнение о своей особе, чувствовал себя неловким
и смешным.
У самой лестницы положение стало еще затруднительнее. На нижних
ступеньках четверо мушкетеров забавлялись веселой игрой, в то время как
столпившиеся на площадке десять или двенадцать их приятелей ожидали своей
очереди, чтобы принять участие в забаве. Один из четверых, стоя ступенькой
выше прочих и обнажив шпагу, препятствовал или старался препятствовать
остальным троим подняться по лестнице. Эти трое нападали на него, ловко
орудуя шпагой.
Д'Артаньян сначала принял эти шпаги за фехтовальные рапиры, полагая,
что острие защищено. Но вскоре, по некоторым царапинам на лицах участников
игры, понял, что клинки были самым тщательным образом отточены и заострены.
При каждой новой царапине не только зрители, но и сами пострадавшие
разражались бурным хохотом.
Мушкетер, занимавший в эту минуту верхнюю ступеньку, блестяще отбивался
от своих противников. Вокруг них собралась толпа. Условия игры заключались в
том, что при первой же царапине раненый выбывал из игры и его очередь на
аудиенцию переходила к победителю. За какие-нибудь пять минут трое оказались
задетыми: у одного была поцарапана рука, у другого - подбородок, у третьего
- ухо, причем защищавший ступеньку не был задет ни разу. Такая ловкость,
согласно условиям, вознаграждалась продвижением на три очереди.
Как ни трудно было удивить нашего молодого путешественника или, вернее,
заставить его показать, что он удивлен, все же эта игра поразила его. На его
родине, в том краю, где кровь обычно так легко ударяет в голову, для вызова
на дуэль все же требовался хоть какой-нибудь повод. Гасконада четверых
игроков показалась ему самой необычайной из всех, о которых ему когда-либо
приходилось слышать даже в самой Гаскони. Ему почудилось, что он перенесся в
пресловутую страну великанов, куда впоследствии попал Гулливер и где
натерпелся такого страха. А между тем до цели было еще далеко: оставались
верхняя площадка и приемная.
На площадке уже не дрались - там сплетничали о женщинах, а в приемной -
о дворе короля. На площадке Д'Артаньян покраснел, в приемной затрепетал.

Источник: Библиотека Максима Мошкова

Страницы: (469) : << ... 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 ... >>

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Приятие этого обстоятельства, любого обстоятельства, рождает подъем, ритмический импульс к самовыражению. Умение расслабляться, конечно, первая вещь которой должен научиться танцовщик. Это так же первое, чем должен овладеть пациент, когда он оказывается один на один с психоаналитиком. Это первое, чему должен научиться любой человек, чтобы жить. Это чрезвычайно трудно, ибо означает самоотвержение, полное самоотвержение. Вся концепция Хоу основана на этой простой, но революционной идее полного и безусловного самоотвержения. Это религиозное мироощущение: приятие боли страдания, несчастья и так далее. Это окружная дорога, которая, в конце концов, всегда оказывается самой короткой. Подобное миропонимание подразумевает усвоение жизненного опыта, самоосуществление, послушание и дисциплину: кривая временной дуги естественного развития предпочтительней быстрой, гибельной прямой. Это — путь мудрости, путь, который должен, в конечном счете, быть выбран, потому что все другие пути только подводят к нему. Немного есть книг о мудрости — или лучше сказать, об искусстве жить? которые подверглись бы столь тщательному изучению, как эти три книги. Профессиональный философ склонен смотреть на них с недоверием из за откровенной простоты авторских умозаключений. В отличие от психоаналитика, философ профессионал редко получает радостную возможность видеть свои теории подвергнутыми испытанию. Что касается психоаналитика, то его мысль всегда насущна, как повседневные дела. Он подвергается испытанию в каждый момент своей жизни. В данном случае мы имеем дело с человеком, для которого писать это тайное наслаждение, факт, могущий быть в высшей степени поучительным для многих писателей, тратящих часы, чтобы выдавить из себя мыслишку. Хоу глядит на мир, который есть здесь и сейчас. Он видит его во многом таким, каким этот мир предстает пациенту, приходящему к нему за помощью. "Истина состоит в том, что мы больны, — говорит он, и добавляет: — причина болезни в нас самих". Если с нами что то не так, заключает он, то это что то не такого рода, чтобы можно было его излечить палкой или штыком. Исцеление достигается метафизическим путем, а не терапевтическим: дело не в том, чтобы обнаружить и удалить источник боли...

Миллер Валентин Генри
«Мудрость сердца»