Аня. Уж на что оригинальный! Бандит с гармоникой. Нет, не распишусь. Он на прошлой неделе побил бюрократа из десятого номера, а его из профсоюза выкинули...
Околь бурыги, посыпаясь белой пылью, валялся черно-рыжий пестун. По спине пробежала радостью волнующая дрожь, коленки опустились и задели за валежник...
Всего знать вы еще не должны. Старик Моор. Все, все! Сын, ты избавишь меня от немощной старости. . - Франц (читает)...
Из записок Дюма и его кавказских повестей западноевропейский и американский читатель много узнал о горцах, об их доблести и бесстрашии, о романтике страны гор. Западноевропейская литература долго черпала материалы о горцах Чечни из произведений Дюма и его переводов Бестужева-Марлинского, Лермонтова. Сам Дюма любил показывать своим гостям множество подарков, привезенных из кавказской поездки: кинжалы, бурки, посуду, чеканку и т.д. При этом, по воспоминаниям, Дюма действительно старался не остаться в долгу и отдаривался чем мог. Так, он раздарил в Червленной свой парижский несессер (набор различных предметов для туалета), ряд украшений, какие-то французские сувениры. Известный коллекционер из Тамбова Николай Никифоров, собравший значительную и по-своему уникальную коллекцию предметов, принадлежащих отечественным и зарубежным писателям, рассказывал, что среди антикваров и собирателей раритетов известны различные вещи Дюма, которые он дарил во время своей поездки по России и Кавказу. Бытует также легенда о том, что свое кольцо с большим бриллиантом Дюма подарил одной красавице из станицы Червленной. Коллекционеры в конце девятнадцатого века активно охотились за этим кольцом (известный собиратель Алексей Леонтьев даже специально выезжал из-за этого в Грозный), но безрезультатно. А.Леонтьеву сообщили, что по слухам, кольцо Дюма находится в горах, в Ведено, и что там якобы его многие видели. Но Леонтьев в Ведено не поехал, вернулся в Москву. Существует много легенд о пребывании Дюма в Чечне. Одну из них, пожалуй, наиболее любопытную, стоит вспомнить. Утверждения Дюма о красоте жительниц станицы Червленной имели под собой основу. При въезде в Червленную французов и их спутников встретили традиционным хлебом-солью. Подносила его известная красавица Ульяна, дочка одного из самых уважаемых казаков. Красота девушки произвела сильное впечатление на Дюма. Он настоял на знакомстве с Ульяной и попросил включить в число лиц, которые во время его пребывания в станице все время были рядом с ним – отца и брата Ульяны. В результате за те несколько дней, которые писатель гостил в Червленной, ему удалось так очаровать девушку, что она сбежала из дому и уехала с ним в Темир-хан-Шуру (ныне Буйнакск). В воспоминаниях одного из офицеров Нижегородского драгунского полка (встреча с нижегородскими драгунами произошла именно на пути от Червленной к Темир-хан-Шуре) упоминается мельком, что французский гость в своей свите возил русскую красавицу. Родственники Ульяны - отец и братья догнали Дюма только в Дербенте. И там буквально отбили девушку у эскорта, который сопровождал знатного путешественника. При этом сама Ульяна решительно не хотела возвращаться в отчий дом, и Дюма, обещавший увезти ее в Париж, ни за что не желал отпускать девушку. Но победила воля отца. На прощанье писатель подарил Ульяне свой перстень с бриллиантом. Данный эпизод как-то выпал из поля зрения исследователей биографии Дюма. Этому есть, пожалуй, две причины. Первая: - поездка Дюма была так перенасыщена различными "инсценировками" и розыгрышами (которые, как уже говорилось, специально устраивались "режиссерами" из III отделения охранки), что этой лирической сцене не придавали никакого значения. А во-вторых, (и это, может быть, наиболее верное объяснение) говорили, будто отец Ульяны взял с Дюма слово, что он «чести девицы поносить не будет», то есть не станет в дальнейшем писать об Ульяне. Вернувшись в родную станицу, Ульяна вела жизнь замкнуто. Когда выяснилось, что у нее будет ребенок, ее отправили в крепость Ведено, где жили родичи матери. Но, видимо, свободолюбивая натура не вынесла презрительного отношения веденских родственников: Ульяна сбежала в горы. В одном из горных чеченских аулов она нашла убежище и осталась там жить. В 1859 году у нее родилась дочь, которую нарекли в честь отца - Александрой. Чеченцы звали девочку Саной. Ульяна приняла мусульманство и стала женой одного из местных жителей. Девушка Сана в 1877 году вышла замуж за чеченца (который принял участие в восстании Алибека-хаджи) и, после подавления восстания, вместе с мужем уехала в Россию. Есть ряд косвенных свидетельств, что они поселились в Тамбовской губернии, где жили их родственники-чеченцы, высланные туда еще по делу Шамиля. Дочь Дюма стала матерью трех сыновей. Двое из них - им было уже по тридцать лет, погибли в боях с повстанцами Антонова там же на Тамбовщине. (Сейчас ведется поиск чеченцев, которые участвовали в боях с антоновцами, - может быть, это подскажет направление дальнейших исследований. - С.Ш.). Третий - Дмитрий, родился в 1880 или 1885 году. Во всяком случае, когда он в 1937-1938 годах (возможно 1940 или 1941 году) приезжал в Грозный, ему было около шестидесяти лет. Дмитрий охотно рассказывал всем, что он единственный из оставшихся в живых внуков Дюма. Он демонстрировал как доказательство редкое по красоте кольцо с бриллиантом. Он встречался со многими стариками, писателями, обсуждал вопросы переезда своей семьи в Чечню, на землю отцов. Говорил, что у него две дочери. Видимо, война и выселение чеченцев помешали его планам. Сейчас с помощью тамбовчан делается попытка проверить это предание - установить фамилию внука Дюма. Хочется верить, что это удастся.
С. Шерипов, из книги «Александр Дюма-отец в Чечено-Ингушетии», Грозный, 1981 г., газета «Чеченец» №1, 1998. Kvestnik.org
Тем временем:
... Такой приём порочен и по внутреннему смыслу искусства. Обращение к истории - и право наше, и обязанность, это и есть утверженье нашей спасительной памяти. А допустимо ли обращаться к истории не со специальной целью изучения того периода, а для поиска аналогии, ключа, для ожидаемого подкрепления своей мысли, для сегодняшней своей цели? Надо думать: не недопустимо. Но при условии: относиться к историческому материалу как к заповедному - не вытаптывать его, не искажать ни духа его (даже если он нам чужд, неприятен), ни внутренних пропорций, ни ткани. (И - да не поступят с нами так же потом.) Но мы и истории повредим, и ничему не научимся у неё, если будем просто вгонять её в колодку сегодняшней задачи. А в применении к русской истории, и без того прошедшей полуторавековую радикальную революционно- демократическую, затем и большевицкую мясорубку, этот приём ведёт только к дальнейшему искажению нашего прошлого, непониманию его даже соотечественниками, а уж тем более иностранцами. И - сходное условие к использованию литературной классики. Выбирая персонажем двухсерийного трёхчасового фильма иконописца Рублёва, православного и монаха, авторы должны были понимать ещё до составления сценария: что ни собственно право- славия, ни смысла иконописи выше простой живописи (как сейчас и допущено в СССР) и ни, прежде всего, духа Христа и смысла христианства - им не дадут выразить. Что за все эти три часа ни одному православному не разрешат даже перекреститься полностью и истово, четырьмя касаниями. Ни во время грозного осаждённого богослужения (из лучших мест фильма), ни во время скудного молебна при освящении колокола, лишь скоморох один раз полностью крестится - но луковкой, закусывая, тем как бы плюя в крестное знаменье. И ещё есть в первой серии один почти полный крест - и тоже иронический. И князь-предатель, уж с таким мордоворотом, целует распятие, как не мог бы в присутствии митрополита, при всей своей черноте...
